Максима в комнате не было.
Я перевела взгляд на хомяка. На его круглых щеках, кажется, застыла улыбка. Человеческая. Чуть нагловатая. Такая... характерно участковая.
— Макс? — прошептала я.
Хомяк моргнул. И кивнул.
У меня подкосились колени. Я опустилась на диван, чувствуя, как мир снова, в который уже раз, съезжает в кювет.
— Он разрисовал мою шкатулку! — прошипел Камиль, сверкая глазами на грызуна. — Моя шкатулка… моя… — его голос дрогнул от непередаваемой боли, — …в розовых ромашках!
Хомяк на это только пожал пухлыми плечиками, всем своим видом демонстрируя, что Камиль сам виноват.
— Ты! — Камиль сделал шаг к нему, но хомяк ловко отпрыгнул и забился под кресло.
— Камиль, — я наконец обрела голос. Только звучал он тонко, на грани истерики. — Ты превратил Максима в хомяка?
— Он разрисовал мою шкатулку!
— Это я уже слышала! — рявкнула я, чувствуя, как терпение лопается. — Это не повод превращать моего парня в грызуна! Немедленно верни его обратно!
Камиль сверкнул глазами. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжимали тряпку так, что побелели костяшки пальцев. Секунду он сверлил меня взглядом, полным праведного возмущения, а потом перевел его на хомяка. Тот по прежнему сидел под креслом. С самым невинным видом на морде, на которое только способно пушистое создание.
— Камиль! — снова рявкнула я. — Верни его! Живо!
Джинн шумно выдохнул. Потом, с видом мученика, щелкнул пальцами.
Под креслом вспыхнул золотистый свет. Хомяк сначала моргнул, потом чихнул. И начал стремительно расти. Сначала вытянулось тело, потом его лапки превратились в руки, хвост исчез. Через секунду из-под кресла донеслось тяжелое дыхание. Затем раздался треск дерева. Кресло, потеряв устройчивость, не выдержало, накренилось и с глухим стуком завалилось набок, открывая взгляду Максима.
Он лежал на боку с красным от гнева лицом и взъерошенными волосами, и определенно был человеком. И, слава всем богам, одетый. А то с Камиля станется отомстить подобным образом.
Максим медленно сел, отряхивая штаны от несуществующей пыли, потер переносицу и уставился на Камиля.
— Другого варианта вытащить тебя из шкатулки, а с ней и из депрессии, я не видел, — сказал он спокойно. — Ты там еще неделю бы сидел, пока девочки тут себе нервы треплят.
— И что?! — Камиль скрестил руки на груди, всем видом изображая оскорбленную добродетель.
— А то, — Максим встал, поправил воротник и посмотрел на джинна в упор. — Ты лучше скажи, какого ляда ты в депрессию впадать надумал, а? Все ж вроде хорошо закончилось. Сережка идет на поправку, Варька героиня.
Камиль насупился.
— Не твое дело.
— Мое, — жестко сказал Максим и подошел к джинну почти вплотную. — Мы тут за тебя переживаем, пока ты... — он оглядел Камиля с головы до ног, — ...из себя обиженную непонятно на что добродетель изображаешь. Светка вон который день переживает, места себе не находит. А ты в шкатулку залез и молчишь, несчастный ты наш бессмертный. Непонятый всеми.
И тут Камиль взорвался. По-настоящему.
— Да что ты понимаешь, страж! — выкрикнул он, и его голос эхом разнесся по гостиной. — Я всего лишь вещь! Инструмент для исполнения чужих желаний! У вас у всех есть свобода! Вы можете делать, что хотите, жить, как хотите, любить, кого хотите! А я? . — Я даже не знаю, чего хочу! Или знаю, но не могу этого получить!
Он провел дрожащей рукой по лицу и замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Я ведь, оказывается, и человеком стать могу. Снова, — продолжил он тише, почти шепотом. — Варвара доказала, что ее желание, которое направлено не на нее, а на счастье другого, работает. А значит и для меня хозяева могли загадать. Чтобы я стал человеком. — Он поднял глаза на меня, и в них была такая тоска, что у меня сердце разрывалось. — Вот только кто мне ее даст, а? Ты же не захочешь и второе желание на другого тратить.
Сначала я просто не поняла, что он сказал. Слова долетали до меня, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. «Ты же не захочешь». Что значит «не захочешь»? Он что... он что, серьезно?
А потом до меня дошло.
И меня накрыло.
Я стояла посреди гостиной, смотрела на Камиля, и впервые в жизни захотела купить ружье! Чтобы пристрелить этого... я даже не знала, как его назвать!
— Ты... — мой голос сорвался. — Ты правда так думаешь?
Камиль поднял бровь. Этим своим вечным, саркастичным жестом, который обычно выводил меня из себя. Но сейчас я не злилась. Я была в ярости.
— Ну ты и козел!
— Варвара...
— Нет, ты ответь! — я шагнула к нему, и он, не ожидая такого напора, отступил на полшага. — Ты сейчас серьёзно? После всего, что было? После того, как мы два месяца жили в одной квартире, пили вместе кофе, ругались, мирились, я терпела твоё пение по утрам... — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Ты думаешь, я пожалею для тебя желание?
— Все так поступали, — тихо сказал он.
— А я не все! — я почти кричала, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что соседи уже, наверное, прикладывают ухо к стене. Но мне было плевать. — Ты действительно меня считаешь...? Боже! Я, по-твоему, что, только и думала: «О, нет, только не моё желание, я его для чего-то более важного приберегу»?
— Варвара...
— Да что «Варвара»?! — я уже не кричала, я орала. Где-то за спиной Максим кашлянул, но я даже не обернулась. — Типичный мужик! Сам все за меня решил, сам обиделся! Сам в депрессию впал! И даже меня не спросил! Нет, ты мне скажи, у тебя что, языка нет?
Камиль молчал. Его лицо могло конкурировать с побелкой, губы были сжаты в тонкую линию, но в глазах... в глазах была растерянность. И стыд. От этого лишь сильнее хотелось звездануть лопатой промеж глаз.
— Ты обидел меня, — сказала я уже тише, чувствуя, как ярость медленно отступает, оставляя после себя горькое, противное послевкусие. — Очень обидел. Тем, что усомнился во мне и что подумал...