Зад подтирают разбитым стеклом
Эти пропащие души.
Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» — позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, — но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.
Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», — говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.
В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики
«Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш — их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано — и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.
Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст — в «Кинни» и в таверне «Альказар» — и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.
В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.
В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах — в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело — верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое — просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.
Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех — киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно — вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.
Ночью землетрясения Перчик решил, будто сам дьявол явился по его душу из преисподней, но потом вспомнил, что не верит ни в дьявола, ни в тех, кто на небе, и снова уснул.
Дома у Перчика было два неизменных врага: копы и невезуха. В армии им находилась замена и среди командиров, чьи необдуманные приказы словно имели целью его уничтожить, и в джунглях с их непредсказуемой жаждой крови. Делай свое дело, старайся сегодня опять уцелеть: он привык так жить, и теперь всем прочим оставалось на него равняться. Работа и сон. Борделей в джунглях не водилось, в кости никто не резался (по крайней мере, по-крупному), даже избить до полусмерти было некого. Оставалось разве что жаловаться, курить дурь да отдирать пиявок с яиц. В пиявок даже не верилось. «Совсем как дома», — говаривал Перчик сослуживцам, поднося «Зиппо» к особо крупному экземпляру. Это было в ту пору, когда он еще шутил. Но никто не смеялся — то ли плохо им было, то ли думали, что он серьезно. В подразделении Перчика были в основном туповатые деревенщины.
Сражений Перчик не видел, но человека убил. За тридцать миль до Монг-Ю прибыли новые местные рабочие, трудолюбивые бирманцы — взамен тех, кого сожрали джунгли. В основном они после работы сидели в своем лагере, но один парнишка с тонкими чертами лица пробирался в солдатский лагерь, несмотря на контроль. Говорил, что хочет учить английский. Белые офицеры поддразнивали его, насмешливо манили языком. Перчику уже случалось видеть женоподобных парней — было на Уоррен-стрит одно заведение, где обслуживали клиентов с подобными наклонностями. За уроками английского бирманский парнишка обращался исключительно к белым офицерам, как будто цветные солдаты говорят на другом языке. (И да, и нет.) Время шло, офицеры не оставляли бирманца в покое, по-прежнему глумливо причмокивали губами. А тот лишь улыбался и кланялся подобострастно, пряча печальный взгляд.
Не было сомнения, кто именно с ним расправился. Одним сумрачным вечером в конце сезона дождей Перчик отправился на Склад — это место прозвали так, будто там хранилась обычная техника, а не сломанные бульдозеры и краны, — покурить дурь. Рядом никого не было. Никого никогда не оказывалось