Он тоже страдал. Я видела это.
И так отчаянно хотела его утешить.
Но внутри меня не осталось ничего.
Боль, тьма, бесконечное умирание.
Я не могла есть. И не хотела.
Шторы в комнате были плотно задернуты.
Я была парализована своей депрессией.
Ноа винил меня в её смерти.
Я знала это.
Он никогда не говорил вслух, но он избегал меня.
Спал в другой комнате.
Я была совершенно одна.
Я просто свернулась в комок на постели и обнимала свой пустой живот.
Я не смела двигаться.
Боль была невыносимой.
Я просто лежала и ждала, когда смерть заберёт меня так же, как забрала мою дочь.
Мне было всё равно.
Музыка, друзья — всё потеряло смысл.
Когда-то сильное тело превратилось в иссохший, костлявый силуэт.
Хорошо.
Я не справилась.
Я не заслуживала хорошей жизни.
Я не заслуживала своего мужа и его жалости.
Я хотела исчезнуть.
ГЛАВА 17
Ноа
Когда я привёз Тиган домой из больницы, она сразу ушла в нашу спальню и закрыла за собой дверь.
С тех пор прошло несколько недель, а она так и не вышла из комнаты. Рождество прошло мимо, унося с собой её двадцать шестой день рождения. Так же, как и Новый год, и первая половина января.
Каждые пару часов я заглядывал в комнату, чтобы проверить её, но она не сдвигалась с места.
Она лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене, а её длинные золотые волосы закрывали лицо, словно занавес, отгораживая её от всего мира.
Я пробовал раз за разом вытащить её из постели.
Она не двигалась.
Каждое утро я набирал для неё ванну, но она не вставала. В конце концов, я начал мыть её сам, тщательно промывая её тело и меняя повязки на животе, пока она просто лежала, не двигаясь, не моргая, уставившись в пустоту.
Она отказывалась от еды, которую я ей приносил, а приготовленные мной смузи мне приходилось заставлять её пить.
Каждый раз, глядя на то, что осталось от моей жены, я чувствовал, как части моего сердца откалываются.
Я не мог это исправить.
Я не мог её вылечить.
Тиган не принимала смерть Эйнин как что-то, кроме своей вины. Сколько бы раз я ни пытался сказать ей, что это не так, она не слушала. Она не воспринимала правду и наказывала себя за то, что стала жертвой жестокого преступления.
Она ломалась, а я трескался по швам, наблюдая, как она разваливается.
Я её терял, и я не мог до неё достучаться. Ничего из того, что я делал, её не касалось.
От женщины, в которую я влюбился, осталась только тень.
Я изо всех сил старался, боролся, как мог, но этого было недостаточно. Она была разорвана, и я не мог заполнить зияющую пустоту, оставленную Эйнин. Ни в ней… ни во мне…
— Я не смог спасти свою мать. — Слова застряли у меня в горле, когда я сидел на краю кровати в тёмной комнате, спиной к ней. — А теперь… теперь я не могу спасти тебя…
— Это не одно и то же, — услышал я её шёпот в темноте, ровный, лишённый эмоций.
— Всё одно и то же, — хрипло ответил я. Тяжело выдохнув, я наклонился над её телом и вытер слёзы с её щёк. — Мне нужна только ты, — прошептал я, прижимая поцелуй к её плечу. — Мне всё равно, если у нас никогда не будет детей. Мне нужна только ты.
— Они убили моего ребёнка, Ноа, — сорвалось с её пересохших губ. — Они забрали её у меня, а я не смогла её защитить.
— Я знаю, Тиган, — ответил я, прижимаясь лбом к её плечу. — Я знаю, милая.
— Я хочу, чтобы они сдохли, — добавила она ровным голосом. — Джей Ди Деннис и все, кого он любит.
— Я убью их всех, — прошептал я, поклялся, дав обет мести за свою дочь.
Я уже тысячу раз прокручивал это в голове.
Этот ублюдок сделал свой последний выстрел.
В мою семью.
Гонсалес подвёл меня, а копы слишком связаны своей чёртовой бюрократией, чтобы предпринять хоть что-то полезное.
Я больше не собирался рисковать.
Не когда на кону жизнь моей жены.
— Обещаю, Торн. Я убью их всех.
ГЛАВА 18
Ноа
Обычно я не слушал музыку дома, я оставлял её для зала и тренировок, но сегодня вечером я включил iPod-станцию на кухне на полную громкость. В уши хлынула Give Me Love Эда Ширана.
Залив в себя наполовину пустую бутылку виски, я запил её ледяным Bud. Опустившись на табурет у кухонного острова, я продолжил наливать себе стакан за стаканом, отчаянно пытаясь забыть, где нахожусь, хотя бы на одну ночь.
Я больше не мог слушать её рыдания.
Они убивали меня.
Честно, казалось, что я тону в её горе.
Моя жизнь рушилась. Разваливалась на куски. Уходила под землю.
До того, как Тиган потеряла ребёнка, я бы никогда не назвал себя трусом. С тех пор каждый день доказывал мне обратное.
Она стояла на краю, разваливалась, а я был для неё бесполезен.
Её гитара покрывалась пылью. Её одежда висела в шкафу нетронутой. Мне было страшно.
Она не ела, не разговаривала, и я знал, что не спала.
Её всхлипы не давали мне заснуть почти каждую ночь из другой, чёртовой, комнаты.
Эта тихая, сломленная, депрессивная версия её самой была мне незнакома. Я не знал, что с этим делать. Раньше она жаждала моего прикосновения, а теперь съёживалась от него.
Я справлялся с горем так, как умел.
Кулаками.
Я погружался в тренировки, отрабатывая по шестнадцать часов в день.
Это был лёгкий выход.
Способ избежать встречи с разбитой женщиной в моём доме. Той, которую я сломал и не мог снова собрать.
— Хочешь компанию? — голос Лаки прорвался сквозь мой хмельной туман, и я кивнул, не удосужившись даже взглянуть.
— Знаешь, что говорят про страдание? — пробормотал я, наливая себе ещё.
— Ага, — вздохнул он, садясь рядом. Опустившись на табурет напротив, Лаки поставил перед собой стопку и потянулся за бутылкой Jack Daniel’s. — Как она?
Я поднял стакан и махнул им в сторону потолка. Даже сквозь громкую музыку до нас доносились приглушённые крики и рыдания Тиган.
Лаки скривился.
— Можешь сделать для меня кое-что? — тихо спросил я.
— Всё, что