Я ожидаю услышать щелчок. Щелчок, затем гудки, и, наконец, хлюпанье моих мозгов, разлетающихся по стене от удара крупнокалиберной пули, выпущенной в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю. Но вместо этого я слышу стон.
— Иисус Христос на костыле. Я нанял гребаную Мать Терезу.
Мне в голову приходит безумная идея. Шансов мало, но я надеюсь, что она сработает.
— Спроси у своей жены, что, по ее мнению, нам следует делать. Расскажи Табби об этом разговоре и узнай о том, как нам действовать дальше. Что бы она ни решила, я сделаю это.
В ответ на мои слова раздается такой громкий возмущенный рев, что я вздрагиваю и отдергиваю телефон от уха. Затем следует поток таких грязных ругательств, что краска на стенах чуть не облупилась.
Потом мне приходит гениальная мысль повесить трубку, что я и делаю.
Мой еженедельный отчет для Димитрия нужно отправить утром, так что я уверен: Коннор позволит мне пожить хотя бы до этого времени.
На девяносто процентов уверен.
Ровно через час раздается звонок. На экране номер Коннора. Я коротко отвечаю: — Да, — стараясь, чтобы мой голос звучал более невозмутимо, чем я себя чувствую.
— Привет, Назир, это Табби.
— О. Эм. Привет, Табби. Я ждал Коннора.
— Сейчас тебе с ним лучше не разговаривать, — непринужденно отвечает она. — Он хочет тебя убить.
До этого я стоял у окон в гостиной моего арендованного пляжного домика, но мои ноги решили за меня, что пора присесть. Я медленно опускаюсь на диван, ожидая продолжения.
— Не волнуйся, я его отговорила.
Мне становится немного легче дышать.
— Очень мило с твоей стороны.
— Это было не мило, это было стратегически верно. Теперь ты у меня в долгу. И когда-нибудь я потребую вернуть этот долг, но пока давай сосредоточимся на том, что происходит с тобой.
— А разве Коннор не рассказал тебе, что происходит?
— Конечно, рассказал. Мне нужно услышать это от тебя. Твоими собственными словами. И, Назир?
— Да?
Она понижает голос: — В этот раз ничего не утаивай. Я узнаю, если ты будешь недоговаривать. И поверь мне, если ты думаешь, что быть в черном списке у Коннора — это плохо, то ты не хочешь знать, каково это быть в моем черном списке.
Как женщина, которая на тридцать сантиметров ниже и на сорок пять килограммов легче меня, может быть такой устрашающей?
— Принято.
Должно быть, тон моего голоса ее удовлетворяет, потому что она игриво произносит: — Ну, тогда выкладывай.
Я делаю вдох и подумываю о том, чтобы умолчать о некоторых своих встречах с Эвой, но тут же отказываюсь от этой идеи. Я рассказываю Табби все от начала до конца. Каждую встречу, каждый разговор, каждую мысль, которая приходила мне в голову. Я веду себя как свидетель под присягой, потому что в каком-то смысле так оно и есть.
Спустя полчаса я заканчиваю говорить. Возникает короткая пауза. Затем Табби загадочно произносит: — Я знала, что нанять тебя было хорошей идеей.
— Эм… спасибо?
— Я вижу здесь только две проблемы, но обе они существенные.
— То, как ты это говоришь, заставляет меня нервничать.
— Первая проблема в том, что мы не знаем, говорит ли тебе Эвелина правду. Не насчет брака — это я легко могу проверить. А насчет насилия.
Я без колебаний отвечаю: — Она говорит правду.
— Что подводит нас ко второй проблеме, — произносит Табби с улыбкой в голосе.
— И что же это?
— Ты.
Я какое-то время молчу, но она ничего не добавляет.
— Прости, не уловил мысль.
— Когда ты в последний раз был с женщиной, Назир?
Румянец ползет вверх по моей шее.
— Я с ней не сплю.
— Я знаю, что не спишь. Отвечай на вопрос.
— Я бы предпочел этого не делать.
— Это была не просьба.
Я грубо отвечаю: — Ты считаешь, я думаю членом, так?
Табби посмеивается.
— Ты мозг себе сломаешь, пытаясь понять, о чем я думаю. Но нет. Я знаю, что ты не думаешь членом, как ты так деликатно выразился. Здесь задействован орган, который куда более преданный и проблемный, чем тот, что у тебя между ног.
Я встаю и снова начинаю ходить из угла в угол. Чувствую себя, как крыса в клетке.
Тон Табби становится деловым: — Итак, ситуация на данный момент такова: сначала мы должны установить, правду ли Эвелина говорит о насилии. Ты будешь не первым мужчиной, купившимся на красивую женщину, которая рассказывает слезливую историю о своих бедах.
— Она. Не. Лжет!
Табби вздыхает. Тоном, которым разговаривают с любимым, но нашкодившим малышом, она говорит: — Сбавь обороты, рыцарь без страха и упрека. И заодно придержи своего белого коня. Я собираюсь сказать тебе то, что ты хочешь услышать, если ты уже наконец заткнешься.
Я стискиваю челюсти и свирепо смотрю в пол, ожидая.
— Если мы обнаружим, что она лжет, больше ничего делать не придется, потому что это положит конец твоим чувствам к ней. Ты не из тех мужчин, кто способен влюбиться во лгунью.
Мои глаза лезут на лоб. Влюбиться?
Этот разговор окончательно вышел из-под контроля, но я не собираюсь прерывать ее снова. Жду не дождусь, когда весь этот цирк закончится.
— Но если мы выясним, что Эвелина не врет насчет насилия… — Голос Табби становится убийственно мягким. — Тогда работа отменяется, и Димитрий Иванов пожалеет, что не выбрал себе противника своего уровня.
В ее голосе звучит что-то настолько леденящее душу, что какое-то время я не отвечаю.
— А как же Эва?
Тон Табби меняется от смертоносного до раздраженного за одну секунду: — Ох! Тогда вы вместе ускачете в закат на твоем верном белом коне, болван! Боже, мне что, всю тяжелую работу здесь делать самой?
Я усмехаюсь, внезапно почувствовав себя гораздо лучше.
— Я на тысячу процентов за этот план. Что мне делать сейчас?
— Твой следующий сеанс связи с Димитрием завтра утром, верно?
— Да.
Я слышу улыбку в ее голосе: — Вот и выходи на связь.
— Что мне ему сказать?
— Скажи, что докладывать не о чем. Отправь ему все новые фотографии, которые у тебя есть. Не делай ничего, что могло бы вызвать подозрения. Позволь мне разобраться с делами на этой стороне, и я скоро с тобой свяжусь.
— Понял.
— Хорошо. И, Назир?
— Да?
— Как только мы повесим трубку, проверь свое жилище на жучки. И уничтожь этот телефон.
Холодок пробегает по моему позвоночнику.
— Думаешь, меня могли раскрыть?
Проходит мгновение, прежде чем Табби