И не смог он боле противиться, да и не хотел, чего уж там. Стал требовательнее свою ласку дарить. Углублял поцелуй, душу вкладывая. Оба чувствовали страх, что пережил, когда чуть не потерял её в озере. Но не одна только горечь на устах была, сладость от взаимности к ней примешивалась, жажда близости, веками подавляемая. И не ведал ведь, что давно хотел прикоснуться так. Чуть поближе прижать стан девичий и по шее провести лебединой. Посмотреть на ресницы трепещущие и желание узреть ответное.
И почувствовала девица, как два сердца, доселе живущие порознь, сейчас бились так в такт, словно оно одно на двоих теперь. И холод, что всегда от Владыки шёл, не студил теперь, а дарил облегчение, остужая её кожу пылающую. Как цветок, она раскрывалася и тянулась к нему, словно к солнышку. Повторяла за ним все движения, растворяясь в этом мгновении.
В поцелуе сем не было смерти, злости, аль ненависти, которыми всех пугали в легендах. Лишь неуёмная жажда жизни, быть рядом с той, кто древнему сердцу стал мил. Забирал он себе её без остатка всю, и она не могла всё насытиться.
Оторвался на миг, чтоб вздохнуть чуток. Посмотреть в глаза затуманенные, на румянец, на щёках алеющий. Ох, хороша была Василиса, свет души его. Вся его, без остатка, до донышка. Не смутилась она, не отошла ни на шаг. С удовольствием принимая все касания. Как по скулам провёл да губ алых, от поцелуя припухших, коснулся. И в глазах, что доселе лишь мертвенный холод таили, разгоралося пламя живое, одной живницей приручённое.
— Я дышу тобой, незабудка моя, — прошептал, не таясь, лбом касаясь её. — Всем твердил — сердце из камня моё, оказалось, что ждал лишь, когда ты в ладони возьмёшь его.
Он снова приник к устам её, теперь медленно, наслаждаясь каждым мгновением.
И понял Кощей, что вечность впереди — это дар, не проклятие. Дар, на двоих поделенный.
Конец
Эпилог
Которого, возможно и не ждали, но он все равно будет. Пир на весь мир
Три седмицы пролетели, словно три дня. Кощей рад бы и раньше свадьбу сыграть, однако нужно было не только дождаться всех гостей, что должны прибыть издалека, но и всё подготовить. Прежние битвы из прошлого казались детской проказой по сравнению с подготовкой этой. Казалось, на его свадьбу решила прибыть не только многочисленная родня Василисы (вместе с ними ещё и пара соседних князей с дочками зачем-то), но и вся возможная нечисть.
Всё это время замок гудел, словно улей растревоженный. Домовые носились по замку постоянно то проявляясь, то вновь исчезая, чем знатно раздражали остальных жителей. Цвет штор менялся по несколько раз на дню. На стенах возникали всевозможные картины. То там были изображены кровавые бои, то луга с мирно пасущимися овечками. Утром рядом могли соседствовать покойники на погосте с милыми котятами, а вечером мрачные степи с игривыми русалками. Про цветы уж и говорить не стоит. В какой-то момент из-за обилия пыльцы в воздухе, Василиса, надышавшаяся ею, полчаса пыталась побороть непрекращающиеся чихи.
Однако это хоть и приносило неудобство, но всё ж мелкое, незначительное. А вот что действительно поменяло уклад всего замка, так это изменения, произошедшие в Удесе. Она вообще никого не хотела подпускать к себе в поварню. Заявила, что всё будет готовить сама, а ежели кто и проникал на запретную территорию, того тут же отгоняла боевым половником. Даже Ратигору как-то досталось, когда он что-то не то ей под руку сказал. Правда, чаще всего страдал от воинственной стряпухи Баюн, который вознамерился перепробовать все колбасы перед торжеством. Всё же свадьба у самого хозяина царства мёртвых, нельзя упасть в грязь лицом перед новыми родственниками. В итоге от половника кота не спасали ни усыпляющий голос, ни даже стальные когти, которыми он исполосовал весь пол. На женщину, которая вознамерилась накормить несколько сотен гостей, такая ерунда совершенно не действовала.
И вот настал день, о котором летописцы ещё века слагать легенды будут.
Поляна перед замком превратилась в пёстрое море. Царь Морской, чувствуя вину за дочерей, пригнал тучи, чтобы солнце не пекло, и расставил чаны с водой для своей свиты. Девять царевен, наконец-то дождавшиеся своих суженых, то и дело сбегали из-за стола, а потом за уши притаскивались грозным отцом обратно. Тридцать три богатыря неподалёку устроили показные кулачные бои с Кощеевой дружиной. Отчего вся женская половина вновь умчалась посмотреть на это представление мужской силы и красоты. Кстати, дочери из тех самых соседних княжеств там тоже были замечены. Фёдор, гордый своим новым званием (правая рука Ратигора), следил за порядком, однако то и дело косился на младшую дочь Водана. Наутро Василиса слышала, что ночью состоялся ещё бой с одним из богатырей Черномора, однако, уже вовсе не показной.
Князь Яромир, батюшка Василисы, поначалу сурово держался, всё же титул обязывает. Да о политике даже с нечистью разговоры вести пытался, но стоило Медведко откуда-то из-под полы достать свою фирменную медовуху, как через некоторое время эти двое уже вовсю спорили, в чьём лесу дичь крупнее.
Василиса же, в белом платье, расшитом жемчугом и живыми цветами, металась меж столов, пытаясь уследить за всем и сразу.
— Куда⁈ — всплеснула она руками, заметив, как синички-Алконосты пытаются утащить свадебный каравай. — Это для гостей!
— Соловей! — тут же обернулась она на оглушительный свист. — Тебя пригласили петь, а не свистеть! У гостей кубки лопаются!
— Виноват, хозяюшка, увлёкся! — совершенно не чувствуя своей вины, ответил разбойник, подмигивая раскрасневшейся Кикиморе.
Только она хотела кинуться к Баюну, который уже тянул лапу к жареному кабану, как сильные руки перехватили её за талию и оторвали от земли.
— Кощей! — возмутилась девица, болтая ногами в воздухе. — Пусти! Там русалки из-за богатырей сейчас с дочками княжескими драться начнут!
Василиса принюхалась и в ужасе посмотрела куда-то в сторону.
— Горыныч! Прекрати! Это желе, оно должно быть холодным, не надо его огнём подогревать! Скатерть тлеть начинает! — и уже вновь взмолилась, к мужу обращаясь: — Кощей, отпусти, он же сейчас всё сожжёт здесь.
— Потушат, — невозмутимо ответил Владыка, прижимая её к себе и унося подальше от гостей чересчур шебутных. — Если что, Царь Морской подсобит.
— Но там же… — вновь начала она, но тут же была остановлена сладким поцелуем. И был он столь нежен и тягуч, что забыла она и о гостях бедовых, и о пожаре возможном. Лишь бы Кощей никогда не останавливался да всегда её в