Десяток телохранителей держатся по бокам, позади скачут гиппархи и знаменосцы. Багровое знамя с золотым двуглавым орлом развивается над гребнями блестящих шлемов, а в ушах стоит дрожь земли от тысяч и тысяч копыт.
Весь фронт моего войска медленно спускается по пологому склону холма, и до противника остается еще чуть больше тысячи шагов. Сейчас самое время коннице переходить на рысь и начинать разгон, но я поднимаю руку вверх, и вновь взвывает труба, а барабаны учащают дробь, разнося команду: всем стоять!
Вся линия моей армии замирает на месте, а в это время конница Кассандра уже входит в реку. Речонка Эсон в середине лета — это даже не река, а так, ручей с бурлящим между валунами течением. Македонские и фессалийские кони идут, едва замочив бабки, а пехоте вода не доходит и до середины голени.
Вражеское войско выходит на левый берег и тоже останавливается. Сейчас особенно заметно превосходство противника в численности. Его чуть растянувшийся при движении фронт чуть ли не на треть длиннее нашего.
«Ну что ж ты медлишь-то, дорогой, — мысленно подначиваю Кассандра, — разве ты не видишь, что враг твой в смятении? Давай уж, покажи удаль молодецкую!»
Маленькие фигурки всадников прямо напротив продолжают стоять, а вот с противоположного фланга вдруг понеслось.
Алалалала! Задрожал воздух от крика сотен луженых глоток, и, дернув туда взгляд, я вижу покатившуюся в атаку агему Деметрия.
«Ага, — удовлетворенно хмыкаю про себя. — Вот значит, кто у нас самый жадный и самый нетерпеливый!»
Несколько мгновений длится заминка, говорящая о том, что атака левого фланга — это не часть проработанного плана, а чисто инициатива Деметрия. Я прям чувствую, как Кассандр в этот миг раздраженно смотрит в ту сторону. Его партнер не оставил ему выбора. Не поддержать свой левый фланг он не может, даже если у него и остались сомнения.
Кассандр все еще медлит с атакой, давая мне время увидеть, как навстречу гетайрам Деметрия выдвигается конница Талесия. С одобрением оцениваю то, что Талесий не спешит, давая гетайрам возможность хорошенько оторваться от своей пехоты.
Тяжелая конница Деметрия уже прошла половину дистанции, и только тогда навстречу двинулась моя кавалерия. Сначала рысью, а с трехсот пятидесяти шагов переходя в галоп и максимально разгоняясь для лобовой сшибки.
Кавалерия противника идет плотным строем, образуя из десяти тетрархий один общий клин, устремленный на прорыв строя. Развернувшаяся же навстречу ему лава Талесия, наоборот, максимально растянулась, словно бы намереваясь охватить противника с двух сторон.
Вижу, как на трехстах шагах мои всадники сделали первый залп, и до столкновения еще два раза такая же лавина стрел успела обрушиться на блестящие ряды гетайров.
«Три выстрела на полном ходу за пятнадцать секунд. Неплохо! — на автомате отмечаю выучку своих стрелков. — Надо будет вынести благодарность Борею и Талесию. Если, конечно, живыми останемся».
Последнее добавляю на всякий случай, дабы не дразнить судьбу, и, не отрываясь, слежу за схваткой на противоположном фланге. Там бронированный кулак Деметрия как нож сквозь масло прошел через разряженный строй всадников Талесия и по инерции, не снижая хода, помчался на вторую линию из плотных шеренг гипаспистов.
В этот момент на моем краю у противника вновь дико завыла труба, и мое внимание мгновенно вернулось на свой фланг. Бросаю взгляд на выстроенную напротив линию войск и сразу же вижу начавшееся движение. Это значит, что Кассандр-таки решился.
«Видать, — растягиваю рот в ироничной усмешке, — испугался, что приятель отберет у него всю славу разгрома Геракла!»
Очевидно, прорыв строя моей конницы Кассандр воспринял как успех Деметрия, и это позволило ему отбросить последние сомнения. Под рев трубы его панцирная агема двинулась вперед, увлекая за собой и полторы тысячи фессалийцев.
Обернувшись, нахожу глазами лица своих гиппархов. Все слова уже ранее сказаны, задача каждому поставлена, так что без лишней высокопарности произношу то, что в этом мире действительно важно для каждого воина:
— Да не устыдятся отцы наши детей своих! — Принимаю из рук телохранителя копье и, вскинув его над головой, поднимаю коня на дыбы.
— За мнооой! — ору, не жалея голосовых связок, и бросаю коня с места в галоп, потому как до летящего во весь опор противника осталось уже шагов пятьсот, не больше.
Первая гиппархия срывается вслед за мной, сразу рассыпаясь широкой лавой. Я хочу провернуть тот же финт, что проделал Талесий на противоположном фланге, то есть пропустить сквозь свои ряды тяжелую агему Кассандра и отсечь ее от легкой фессалийской конницы.
Бешено колотится в груди сердце, разгоняя адреналин по жилам, а линия вражеских всадников стремительно растет в размерах. Шррррр! Сквозь топот копыт пробивается звук тысячи одновременно вылетевших стрел, и буквально следом еще раз. Шррррр! Пошел второй залп, и через несколько мгновений — третий. Одна за другой три смертоносных потока стрел обрушиваются на гетайров, прорежая их ряды.
Наш обстрел остается без ответа, потому как идущие впереди гетайры и сами луков не носят, и фессалийцам линию «огня» перекрывают. Те видят перед собой свою тяжелую конницу и опасаются ее накрыть. Понять их можно: на полном скаку стрелки из фессалийцев неважнецкие, ведь до сих пор без седел и стремян воюют.
Земля летит под копытами коня, с оскаленной морды срываются клоки пены, а в прорези моего шлема шеренга вражеской конницы сузилась до одного всадника. Высокий гребень над шлемом, круглый блин щита и нацеленное мне в грудь острие копья.
Колени пружинят удар, разворот щита переводит прямой удар вражеского острия в скользящий, а мое копье с треском пробивает чужой щит. Ладонь тут же разжимается, и промчавшийся мимо всадник уносит с собой застрявшее в нем копье.
Убил я его или нет — сейчас неважно! Правая рука уже дернула из ножен махайру, и буквально с разворота я всаживаю ее уже в другой щит. Тот съезжает куда-то вбок, а я принимаю на свой щит удар с другой стороны. Окованный железом, тот держит, но прилетело мне, что называется, от всей души: левая рука буквально онемела и повисла безвольной плетью.
Щит что есть, что его нет — рука не в силах его поднять, и вражеский клинок проходится по левому боку, оставляя вмятину на пластинах панциря. Теперь, кроме руки, онемела еще и вся левая половина тела, но жалеть себя некогда. Встав в стременах, всаживаю махайру в вынырнувшего откуда-то всадника, и удар сверху вниз сносит того с седла.
Краем глаза вижу, что упавший уже не из гетайров. Расколовшаяся надвое каска не похожа на добротный шлем, а защита — на формованный панцирь.
«Ага, — отмечает подсознание, — значит, гетайры пролетели за спину, а это уже фессалийцы».
Я не вижу, что творится позади меня, но надеюсь, что все идет по плану. А план был такой. Три сотни панцирной конницы Кассандра пролетают сквозь разряженную лаву первой гиппархии и упираются в плотный строй второй. Третья же заходит им в левый фланг, и бронированная агема попадает в окружение. Две тысячи против трехсот: при таком соотношении гетайры продержатся минут десять — пятнадцать, не больше, и это время я с первой гиппархией должен держать фессалийцев, дабы они не смогли прорваться к Кассандру.
Поэтому, не оборачиваясь, крушу направо и налево подвернувшиеся щиты. Легкие фессалийские всадники стараются не лезть вплотную, а достать копьем издали, но рядом уже мои телохранители. Их щиты принимают на себя львиную долю причитающихся мне ударов и позволяют, не опасаясь, рваться вперед, пробивая широкий коридор в рядах противника.
В это время вслед за флангами пошла вперед и вражеская фаланга. Рассыпавшиеся впереди нее иллирийские пращники и лучники довольно бодро потрусили навстречу моим стрелкам, но прицельный обстрел моих арбалетчиков сходу выкосил несколько их вождей, и энтузиазм быстро угас. Цепочка вражеских стрелков предпочла держать дистанцию и не отрываться далеко от своей фаланги, а едва появилась возможность — скрылась за копьями и щитами фалангитов.