Мой план прост: надо вывести из боя оба центра — и наш, и противника. Они должны просто стоять друг напротив друга, блокируя любые действия противной стороны, пока судьба битвы будет решаться на флангах. В такой ситуации Птолемей теряет больше, ведь у него в центре численное преимущество, тогда как у нас полное превосходство на флангах.
Мой взгляд вновь возвращается к полю боя, и я вижу, как вторая и третья гиппархии Борея переходят реку. Птолемей бросает им навстречу орду кушитов, но это не та сила, что может остановить растянувшуюся лаву моей конницы. Противник тоже это видит, и вот уже личная агема Птолемея, блеснув начищенными доспехами, пошла в бой. Это ненадолго остановило наш натиск, но и Борей бросил в дело резервы. Он лично повел в атаку третью волну из двух тысяч всадников.
Пустыня на западном берегу Байлаха бесконечна, и места там предостаточно. Конница Борея растягивается как тугой лук, охватывая фланг противника всё шире и шире. У Птолемея недостаточно кавалерии для такой длины фронта. Удар его личной агемы смог залатать одну дыру, но их с каждой минутой становится всё больше и больше. Я уже вижу, как первые беглецы, нахлестывая коней, покидают поле боя. Это еще не тотальное бегство, но явный предвестник этого.
Мой взгляд переходит на другой фланг. Там ситуация почти идентична, только вместо конницы там всадников Экзарма встречают плотные ряды пехоты. Египетские таксисы еще не сталкивались с конной каруселью, когда скачущие перед их носом всадники безнаказанно расстреливают их порядки. Для них сюрприз еще впереди, ведь здесь у Птолемея совсем нет кавалерии и противопоставить этой убойной тактике ему совершенно нечего.
— Да уж, — произношу даже с некоторой долей разочарования, — такое ощущение, что опыт сражений при Габиене, у стен Халмана и в долине Пидны прошел совершенно мимо внимания сатрапа Египта!
Не то чтобы я сильно расстроен, но я ожидал от Птолемея куда более серьезной подготовки.
Оставив правый фланг, мой взгляд переносится в центр. Там первая шеренга нашей фаланги замерла в десяти шагах от кромки мутной воды. На противоположном берегу линии фалангитов также остановились в ожидании. Никто не атакует, и обе стороны предлагают друг другу перейти реку. Таксиархи Птолемея ждут этого от нас, но нам это не нужно. С каждой минутой этого простоя конница Борея и Экзарма всё больше крушит фланги врага и очень скоро зайдет в тыл центру.
Думаю, теперь и Птолемей понимает всю катастрофичность своего положения. Единственный выход из этого — атака центра. Его фаланга должна броситься вперед и попытаться взломать нашу, но для этого ей требуется пересечь водную преграду.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: такой переход нарушит строй фаланги, и на другом берегу она станет легкой добычей для противника. Это понимает Птолемей, это понимают его таксиархи, и потому не делают самоубийственного шага.
Снять часть подразделений с центра и перебросить их на фланг тоже небезопасно. Ослабление фаланги позволит мне нанести удар и прорвать центр, что также приведет к поражению.
Сейчас уже очевидно, что речной рубеж, спасший Птолемея одиннадцать лет назад и на который он так рассчитывал сегодня, не только не помог, но и сыграл с ним злую шутку.
Это видит и Патрокл, стоящий рядом со мной. Его хриплый голос долетает до моего уха.
— Прикажешь атаковать, мой царь?
Отрицательно мотаю головой.
— Нет! Подождем, пока яблоко само упадет нам в руки.
* * *Бескрайняя желто-коричневая равнина завалена конскими и человеческими трупами. Их много, но не так, как могло бы быть. Большая часть фаланги Птолемея сдалась и перешла на мою сторону. Легкой кушитской коннице тоже повезло — ей удалось сбежать, а вот фессалийцам досталось будь здоров. Они оказались зажатыми между нашей конницей и гетайрами Птолемея, а последние стояли до конца и полегли почти все.
Когда фланги врага были смяты, а центр оказался в окружении, я последовал установившейся традиции. Затянул на подбородке шлем и под оглушающий рев труб тронул Аттилу вперед. Следом за мной двинулись знаменосцы и три сотни катафрактов.
Порядки нашей фаланги расступились, и вся эта слепящая начищенным железом процессия вошла в реку. Я не безумец и не собирался бросать свою элитную конницу на копья вражеских фалангитов. Я рассчитывал на броский эффект и не прогадал.
Остановив коня на вражеском берегу, в двух шагах от линии опущенных сарисс, я выкрикивал слова прямо в уставившиеся на меня хмурые лица:
— Битва проиграна! Вам незачем умирать! Переходите на сторону истинного царя, и ваша вина будет прощена!
Этого хватило! Почти сорок тысяч фалангитов Птолемея сложили оружие, даже не вступив в бой. Думаю, эта битва войдет в анналы истории как пример наилучшего применения конницы против пехоты.
Битва закончилась где-то с час назад, и вся моя армия уже на западном берегу. Идет обычная рутинная работа войны: установка лагеря, сбор мертвых и помощь раненым. Вперед умчался только Борей с двумя гиппархиями. Его всадники преследуют разбежавшихся кушитов и тех немногих из отступающих подразделений Птолемея, что сохранили порядок и не захотели сдаться.
Самого Птолемея, как и его брата Менелая, среди мертвых пока не нашли, и я надеюсь, Борей приведет мне их живыми. Если нет — то тоже не беда: деваться им все равно некуда. Египетский флот потерпел поражение у Александрии еще неделю назад, и Пелузий был последним шансом Птолемея. Теперь вся дельта Нила, от западного до самого восточного рукава, в моих руках, и с приходом большой воды корабли Неарха и Аристолеона смогут дойти до самых Фив (Луксора). Вряд ли за столь короткий срок Птолемею удастся собрать новую армию. Для этого, как минимум, нужны деньги, а совет верховных жрецов Египта заверил меня, что не окажет Птолемею никакой поддержки, если Лучезарный Амон дарует наследнику божественного Александра победу в бою. Сегодня уже всем очевидно, чью сторону принял Лучезарный Амон, так что властителям египетских душ никак не удастся отвертеться от выполнения своей части сделки.
Эта договоренность хоть и была немаловажной, но не из-за нее я посылал тайных агентов и договаривался с верховным духовенством Египта. Главной целью я ставил повторение той процедуры, что египетские жрецы провели с «моим отцом», когда признали его сыном единого бога Амона-Зевса, нарекли фараоном Верхнего и Нижнего Египта и посвятили в сан верховного жреца Амона.
Когда месяц назад в Газу прибыли посланники высшего жречества Египта, они привезли мне принципиальное согласие на такую церемонию, и теперь оставалось только добраться до Мемфиса, где планировалось ее провести.
Спросите: зачем мне несуществующий титул и сан жреца чужого бога, да и вообще вся эта канитель? Ответ прост! Я царь, который никогда и никем не был коронован; никакие великие мужи не слышали, как мой отец нарекал меня своим наследником; никакие высшие жрецы не объявляли меня повелителем Земли и защитником ее народа. Вся моя власть держалась и держится лишь на авторитете и голой силе, и это неправильно. Власть крепка только тогда, когда она стоит на праве, а сила является лишь одной из вспомогательных опор. Думаю, именно поэтому Великий Александр так настаивал на своем божественном происхождении и требовал от жрецов подтверждения этому.
Если высшие египетские жрецы проведут со мной церемонию посвящения в верховные служители Амона и нарекут меня фараоном — сыном бога Амона-Зевса на Земле, то продолжится традиция от отца к сыну. Отец был фараоном, и я тоже; отец был верховным жрецом Амона, и я тоже; отец был царем Македонии, Греции, Азии и Индии, и я тоже должен быть. А кто против, кто сомневается в моем законном праве, тот враг мой и каждого моего подданного. Против того я обязан применить силу, которую дает мне мое право рождения, мой народ и моя армия.
Вот такой идеологический фундамент я готовился заложить под свое правление и будущие правления моих наследников. В войне против сатрапа Египта эта цель имела для меня не меньшее значение, чем устранение самого Птолемея как принципиального противника и постоянной угрозы моему царствованию.