Тот отвечает не сразу, но все-таки соглашается:
— Думаю, у нас нет выхода. Если мятеж жестко не подавить, то сам он уж точно не рассосется. Крысят надо давить в зародыше, иначе не справиться.
Удовлетворенно кивнув, перевожу взгляд на Леонида.
По меркам будущего, Экзарм у меня маршал кавалерии, Эвмен — премьер и министр обороны. Оба они за, так что теперь слово за генералом от инфантерии.
Леонид не сомневается ни секунды:
— Мой царь, я готов хоть сегодня же отправиться к войскам и начать подготовку к походу.
— Хорошо! — Я доволен и не скрываю этого. Остался последний штрих, и мой взгляд упирается в Талесия.
Не дожидаясь вопроса, тот взбрыкивает сразу:
— Денег нет! Войну в этом году в бюджет не закладывали!
Чуть поморщившись, ищу поддержки у Эвмена и Хаддада. Эвмен отвечает сразу:
— Возможно, пришло время распечатать резервы. — Подумав, он добавляет еще: — Товары из Карфагена и италийских городов можно обложить двойной пошлиной. Заодно и ответим на их демарш.
Молча соглашаюсь с греком и жду ответа Хаддада. Тот тоже думает недолго:
— Мой царь, недавно говорил мне про… — он наморщил лоб, вспоминая мудреное слово, а вспомнив, произнес с извиняющей улыбкой: — ассигнации. Думаю, этот вариант будет полезен. Рассчитаемся ими с финикийскими и вавилонскими банкирами за этот год.
— Ну вот, — тоже улыбнувшись, обращаюсь к Талесию, — а ты говорил: денег нет!
Теперь уже все заулыбались, кроме самого министра финансов. Впрочем, иногда мне кажется, тот вообще не умеет этого делать.
Покончив с практическими вопросами, перехожу к идеологии и даю слово Анаксиору.
Тот тут же вскочил и начал горячо и эмоционально:
— Каждый из нас знает, что царская власть спущена на землю богами, дабы спасти род человеческий от самого себя, дабы алчность и злоба сильных мира сего не извели под корень само существование человека на земле.
— Чего-то уж больно мудрено задвигает… — встрял было Экзарм, но я тут же пресек его ледяным взглядом.
Анаксиор же в накале нервного волнения даже не обратил на это внимание.
— Раз царь ниспослан на землю богами, то и все блага человеческие должны проистекать от царской власти. — С фанатичным блеском в глазах впечатывал он слово за словом. — Власть, богатство, плодородные земли и рабы не должны принадлежать человеку лишь по праву рождения. Все это он может получить лишь в качестве награды за службу своему государю. Любой человек, независимо, богат он или беден, родился он в семье аристократа или в крестьянской лачуге, может добиться самых высоких постов в государстве беззаветной службой царю. Не право рождения, не старина рода и заслуги предков, а только личная служба государю, царская милость и внимание дают право на землю, богатство и уважение.
Анаксиор говорит долго, и я вижу, что Эвмен уже понял глобальность идеи, и даже до Экзарма начало доходить, что слова грека лучше каленого железа смывают с него остатки выжженного рабского клейма и открывают для его детей совершенно новые горизонты. Уже никакие македонские аристократы, кичащиеся стариной своего рода, не смогут упрекнуть ни его, ни его потомство низким происхождением.
Едва Анаксиор закончил, я обвожу взглядом своих советников:
— То, что вы услышали, пока лишь идея, но скоро это будет оформлено как царский указ для верхних сатрапий. Вы, — останавливаю взгляд на Экзарме и Леониде, — должны обеспечить, чтобы ученики Анаксиора довели этот указ до каждого воина в вашем войске. Чтобы каждый гирканец, парфянин или бактриец, идя в бой, знал, что своей службой Великому царю он может получить землю, стада и богатство своих бывших властителей — тех изменников, что волею Великого царя лишены всех званий, титулов и имущества. Только служба царю дает отныне право на титул и богатство.
Дальше пошел уже долгий разговор о конкретике, которой у меня самого еще маловато, но, как говорится, лиха беда начало. Главное, что все мои сподвижники восприняли новую идею позитивно. Еще бы: у меня в команде нет аристократов — все они, даже Эвмен и Леонид, поднялись с самых низов. Для них новая идеология и новая политика государства — это еще одно подтверждение их статуса и заслуг.
* * *Долгий разговор вымотал меня эмоционально, и едва скрип двери возвестил об уходе последнего советника, как я с наслаждением вытягиваюсь в кресле и прикрываю глаза. Хочется просто посидеть в тишине и ни о чем не думать. Не строить никаких планов, не просчитывать в очередной раз последствия своих шагов, а дать мозгу минуту покоя и насладиться полным бездействием и тишиной.
Правда, покой мой длится недолго. Не проходит и пары минут, как дверь вновь распахивается, но не осторожно и мягко, как это делает Гуруш, а с грохотом и ударом об косяк. Вслед за этим радостный детский вопль нарушает тишину моего кабинета, и ворвавшийся трехлетний мальчишка с наглой бесцеремонностью взбирается на колени грозного властителя Ойкумены.
Вслед за ним в дверях появляется Эйрена, и ее строгий голос добавляется к общей какофонии:
— Геракл, ну-ка слезь с отца! Учись вести себя подобающе!
Это она, конечно же, не мне, а нашему трехлетнему сыну, который тоже Геракл, и сейчас, бесстрашно игнорируя приказ матери, лезет ко мне в бороду своими маленькими ручонками.
«Что поделать, — с улыбкой позволяю ему беспредельничать, — первенец и наследник трона! Баловень! Но ничего, скоро отдадим его в руки суровых учителей, и они сделают из него сурового воина и стоика».
Вслед за Эйреной в кабинет входит служанка с моей годовалой дочерью на руках, а жена уже снимает с меня Геракла младшего.
— Муж мой, прости нам наше вторжение, но дети совсем тебя не видят и скучают. Они захотели увидеть отца, и я не смогла им отказать.
В какой-то мере это, конечно же, так, но я знаю, что истинная причина прихода жены не в этом. Нет, Эйрена играет безукоризненно: ни на ее лице, ни в голосе — ни грамма фальши. Просто я знаю свою жену: она никогда и ничего не делает просто так.
Счастливо улыбаясь, беру у служанки дочь, и в этот момент слышу голос Эйрены:
— Твоя мать несносна! Она всюду сует свой нос и вмешивается во все, будто это не наши с тобой дети, а ее! — Ее жесткий взгляд уставился мне прямо в глаза. — Прошу тебя, мой царь, уйми ее, или я за себя не ручаюсь!
«Ну вот и причина! — с легкой иронией мысленно поздравляю себя с даром провидения. — Долго ждать не пришлось».
Бабская война Барсины с Эйреной сильно портит мне кровь, заставляя иногда жалеть о взятом на щит принципе моногамии.
«Было бы у меня сто жен, то я бы точно не знал таких проблем, хотя бы потому, что не мог бы вспомнить и половины их имен», — продолжаю развлекать себя иронией, а голос жены все так же режет мой слух:
— Она сменила всех нянек, что я выбрала! Единственно вот Зеною удалось отстоять. — Она демонстративно ткнула пальцем в девушку, что принесла мою дочь. — Так не может продолжаться! Я ведь твоя жена! Я царица, в конце концов!
Чмокнув дочь в лобик, возвращаю ее служанке. Жена продолжает сыпать обвинениями, но я знаю, что это тоже часть игры. Частенько мне очень хочется остановить этот поток ее слов и произнести, глядя ей в глаза: «Да скажи ты прямо, чего хочешь! Так будет быстрее и проще».
Хочется, но я этого не делаю, ведь эта игра — часть развлечений моей жены. Закрой ей эту отдушину, и еще неизвестно, во что выльются ее театральные таланты. Поэтому я спокойно жду еще несколько минут и наконец дожидаюсь результата.
— Мой царь, я хочу переехать с детьми в летнюю резиденцию. Здесь, в столице, становится слишком жарко и пыльно. Детям будет лучше в горах, да и воздух там чище и полезней.
«Вот нам и открылась истинная причина!» — еле сдерживаю улыбку.
Почему моя жена рвется в горы, я тоже знаю, и дети здесь совершенно ни при чем. Просто там она полная хозяйка, там нет Барсины, и никто не следит за каждым ее шагом. Там у нее есть свой домашний театр, в котором она сама ставит трагедии Софокла, чего здесь ей никто и никогда не позволит сделать.