— Деньги есть? — буркнула матрона.
— Нет.
Она смерила меня долгим, оценивающим взглядом, затем молча взяла миску и вышла. А меня повели дальше, по коридору, который становился всё уже и темнее по мере того, как мы удалялись от кузницы. Лязг засовов доносился то справа, то слева, иногда совсем близко, иногда из-за нескольких дверей сразу. За одной из них кто-то тихо выл — ровно, без остановки. Матрона шла впереди, не оборачиваясь, и каблуки её туфель отбивали по каменному полу короткий ритм. Но вот матрона остановилась у двери в конце коридора, достала ключ и отперла замок.
Камера на платной стороне оказалась маленькой комнатой с кроватью, столом, стулом и единственным окошком — узкой щелью под самым потолком, сквозь которую внутрь попадало не столько света, сколько звуков с улицы. Огарок свечи в жестяном подсвечнике, рядом на столе лежали ещё две. Кровать с тюфяком, набитым соломой, давно слежавшейся и потерявшей форму. По меркам Ньюгейта — отдельные апартаменты. По меркам всего остального — клетка.
Тяжелая дверь захлопнулась, и засов вошел в паз с таким визгливым скрежетом, что я невольно поморщилась.
Я опустилась на кровать и некоторое время просто сидела, глядя на стену напротив. Серый камень, крупная кладка, в одном месте чья-то рука нацарапала что-то неразборчивое — кто-то тоже сидел здесь и тоже смотрел на эту стену, и ему, судя по всему, тоже было нечем заняться, кроме как оставить след. Холод поднимался снизу, от пола, и от стен — несмотря на то, что снаружи стоял июнь, — и это был не тот холод, который можно было победить, задвинув шторы или подбросив дров в камин. Это был холод камня, которому всё равно, какой месяц на дворе.
Снаружи приглушённо, но непрерывно гудело. Иногда прорывался чей-то крик, неразборчивый, непонятно чей, непонятно о чём. Потом тишина, и снова лязг засовов где-то в глубине тюрьмы, мерный, через равные промежутки, как будто кто-то там, в темноте, специально отсчитывал время чужих несчастий. Где-то капала не переставая вода, точно напоминая о себе каждую секунду.
Встала и прошлась от стены до стены. Четыре шага туда, четыре обратно. Потом снова. Это не помогало, но стоять на месте было хуже. Однажды я просыпалась в полной растерянности, не понимая, где нахожусь и что делать дальше. Это чувство беспомощности злило, сейчас оно вернулось, приводя меня в ещё большую ярость.
Я снова села на кровать, бездумно глядя перед собой. Свеча горела, мучительно медленно становясь короче, тень от неё на стене выросла и стала похожа на что-то неприятное, и я перестала на неё смотреть.
Когда от свечи остался огарок, замок снова провернулся, дверь распахнулась и на пороге появилась Мэри.
Сердце дёрнулось — глупо, по-детски, как будто её появление могло что-то изменить, как будто за ней шли Финч с документами и констебль с извинениями, и сейчас всё это окажется страшным недоразумением и можно будет поехать домой. Но Мэри вошла одна, держа корзину обеими руками, и лицо её было таким: ошеломлённым, виноватым и полным такого беспомощного сочувствия, что я поняла сразу — никакого Финча с документами нет, и недоразумения никакого нет, и ехать домой сегодня не придётся. Я натянула улыбку, не очень убедительную, но достаточную, чтобы она не расплакалась прямо здесь.
Потом что-то в ней собралось, выпрямилось, и она шагнула к столу, поставила корзину и начала выкладывать — одеяло, накидку и завёрнутое в чистое полотно что-то тёплое, из-под которого немедленно потянуло запахом кухни Бриггса, и от этого запаха, такого домашнего и такого неуместного здесь, у меня на секунду сжало горло.
— Миледи… мистер Финч, — глухим голосом заговорила Мэри, разворачивая накидку и встряхивая её, словно это было самое обычное дело на свете, — как только вас увезли, отправился к лорду Бентли. Он дал мне денег, чтобы я могла заплатить… чтобы меня к вам пустили…
— Сколько взяли?
— Золотую гинею, — выдохнула она, бережно расправляя накидку у меня на плечах. — Миссис Грант собрала. Сказала, камни всегда холодные, даже летом.
— Она права. — Я плотнее запахнулась, чувствуя, как тепло дома спорит с ледяным дыханием камеры. — Гинея за пять минут свидания… Дорого же я обхожусь этому заведению… как все?
Мэри рассказывала про Джейн, которая плакала, пока миссис Грант не велела ей немедленно прекратить и заняться делом, про Дика, который ничего не сказал, просто взял шляпу и куда-то ушёл. А я слушала, и за этими словами чувствовала что-то большее: что там, на Кинг-стрит, всё продолжается, что дом не замер, что люди, которым я доверяла, делают то, что нужно, не ожидая, пока им скажут. Это было важнее, чем она, наверное, понимала.
— Я могу остаться, — произнесла она, подавшись вперед. — Мне сказали, что здесь с миледи могут находиться горничные, и если доплатить, то можно. Я очень хотела бы…
— Нет, ты нужна мне там. Скажи Дику, чтобы поговорил с лакеем с Керзон-стрит. Тот, что видел человека, явившегося к виконту. Пусть найдёт его раньше, чем это сделают другие. Запомнила?
— Лакей с Керзон-стрит, — повторила она сразу, без запинки. — Тот, что видел человека.
— Именно. И ещё завтра утром зайди к Финчу на Найтрайдер-стрит, скажи ему, что мне нужны бумага и перо. Здесь их нет, а писать придётся.
— Принесу сама, если позволят.
— Хорошо. — Я помолчала. — Иди, Мэри.
Она кивнула, взяла пустую корзину, и уже у двери всего на секунду обернулась, и я увидела в её лице то, что она так тщательно прятала всё это время: страх. Потом она постучала в дверь, матрона отперла снаружи, Мэри вышла, и лязг засова прозвучал точно так же, как в первый раз, пронзительно и окончательно.
Я осталась одна.
На столе лежал сверток, который Мэри достала из корзины, развернула полотно и некоторое время просто смотрела на то, что внутри: кусок холодной телятины и ещё тёплая горбушка хлеба, пахнущая патокой и тмином. Бриггс всегда пёк по своему рецепту, и этот запах был настолько из другой, настоящей жизни, что я зажмурилась на секунду, прежде чем начала есть. Ела механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода, просто потому что надо было, потом вытерла руки платком и легла на кровать, подтянув накидку и одеяло разом.
Холод не уходил.