Шли степями, где целыми днями по глазам секли, как плетьми, тугие струи осенних ливней. Изо дня в день дожди. Вошли в мокрый лес. Неприветливый, непролазный, нескончаемый лес. Холодные реки без бродов с прозрачной серой водой. Покинутые, безлюдные бревенчатые избы, крытые соломой либо досками. Никакого достояния, никакой добычи. Кто и попадался из людей – хилые старики, безмолвные старухи, тех рубили, чтобы отвести душу. А Москва, как заколдованная, не приближалась. Дошли до Ельца, сожгли, вытоптали город, но и тут добычи не добыли: жители успели уйти в лес, а елецкий князь попался с его боярами, и с них нечего было взять, и они все имущество со своими семьями успели в лесах упрятать. А Москва не приближалась. Тогда, впервые за все походы Тимура, заворчало его войско. Остановилось и также вот разлеглось по юртам, под проливными дождями, и не встало, чтоб дальше идти.
Он хотел было кинуть барласов на ворчунов, но опомнился: ведь те встали бы защищаться, и неведомо, чем бы это кончилось. Остались ли бы барласы, а с ними и сам он, – ведь такое дело подобно степному пожару, заранее не угадаешь, куда повернет ветер, какая трава погорит.
Он похромал по этому Ельцу; недобрым глазом, без любви глянул на серенькую речку Сосну. И это его гневало: «Город, а зовется мелким ельником – ельцом; река, а зовется деревом!» Но как ни гневайся, а с одними барласами через лес не пробьешься. Пришлось назад переправляться на правый берег Сосны да степными дорогами уводить свое измокшее воинство на зимовье в сухой Крым. Доныне не дозволял произносить имя Елец либо слово Сосна. Стал было забывать о них, а вот замела метель, и снова, как под теми русскими ливнями, заворчало Тимурово войско.
Он возвратился в дом, где уже постелили скатерть для завтрака и принесли в тяжелом серебряном кувшине подогретое красное густое вино, которое он любил при холоде. Но он прошел мимо и, шурша по лестнице шубой, поднялся на крышу.
Отсюда видно стало, как лениво, молча пробуждается войско. Воины выходили из юрт и ленились отойти в сторону, ленились сменить лошадей на приколах. Даже очагов не разжигали, словно ждали, что военачальники придут к ним разжигать очаги. Впрочем, и нечего было разжигать – камыша вокруг уже не осталось. А мороз не слабел. Мороз как был крепок, так и держался, а то, пожалуй, даже покрепчал: река Сырдарья стала. Уже с того берега на этот люди безбоязненно шли по льду.
– Ну, тут для них никакого Крыма не сыщется. Отсюда надо идти только вперед.
– А впереди еще холоднее – Сибирь!
Тимур забыл про Старосту, а Староста оказался рядом, и Тимур возразил:
– К весне время.
– Кругом нынче везде зима.
Тимур промолчал.
Представив себе на сотни верст вокруг весь мир под таким обледенелым снегом, под студеной заметью, Тимур плотнее запахнул шубу.
Еще он не сошел вниз, а уже явились встревоженные военачальники, рассерженные внуки, отовсюду жаловались: войска ворчат, воинам холодно, воины хотят назад, домой, к теплу.
– А я их кормлю не для тепла, а для побед! – с укором ответил Тимур. – Не по погоде воюем, а по надобности.
Но не этих же людей надо укорять, что собрались к нему за советом. Они спрашивали:
– Войскам холодно. Воинство зябнет. Как быть?
– Озябли? То-то: нельзя было гулять по одним только теплым дорожкам. На одних лепешках не проживешь. Иной раз и кости глодать приходится, а то и кожу жевать – была б впереди победа, а там и добыча! А она впереди. Надо туда идти, к ней. А не назад.
– Они не хотят, дедушка! Им домой манится, – с недоброй усмешкой сказал Халиль Султан.
Не собирать же совет по такому делу. Не бывало советов, чтоб рассуждать, как повелевать войском. Войско само собиралось к повелителю, выбирало повелителя, кидалось повиноваться. На то и войско, чтобы им повелевали. Без повелителя войску невозможно быть. А тут, эти, впервые не просят повелений…
– Просят повеления… – сказал Халиль Султан, словно угадав раздумья деда. – Чтоб им повелели пойти домой, к теплу. Побывать по родным местам. Им холодно. Они ждут повеленья, дедушка.
– Повеления идти к теплу?
– Да, дедушка.
– Значит, они мне повелевают, чтоб я им это повелел.
– Ждут повеления.
– Озябли?
– Видно, так, дедушка.
Он опять подошел к тому краю крыши, откуда и ему виднее был весь стан, откуда и сам он был виден всему стану.
Воздух был ясен. Небо налилось ледяной тяжестью и словно сквозь лед, где-то в глубине, горело голубым светом. От такого света день казался еще холодней.
Он заметил, как густо толпятся люди среди юрт и заводных лошадей. Он заметил множество людей, увидевших его оттуда. Множество людей, воинов, но не по-воински укутанных во всяческие теплые лоскутья, меха, шкуры, лохмотья. Они смотрели сюда сбычившись, исподлобья. Не было тех шутливых, радостных воинов, которых весело было водить в битвы. Отчужденные, начавшие раздумывать о своих, каждому из них милых делах, а не об общем воинском деле, как он приучал их.
Скинув с плеч пышную, вздыхающую московскую шубу, словно оттолкнув от себя разомлевшую красавицу, он кивнул, чтоб слуга снял с него и стеганый халат. Велел и рубаху снять с плеч. И слуга повиновался на виду у всех, дрожащими руками.
До пояса голый, стоя высоко над всей этой укутанной, замершей лавиной из многих тысяч воинов, он почувствовал в себе такую силу, какая бывала в нем лишь в те еще времена, когда и рука была цела, и нога здорова, и когда ему было лет двадцать от роду, и когда нигде ни к кому он не знал жалости, начиная с себя. И это было главным: он все, что требовал от других, тогда начинал с себя. Тем и оказался сильнее всех.
До пояса голый на ледяном ветру, он крикнул вниз:
– Эй! Не стыдно ль ходить такими лохматыми? Пошлите-ка ко мне брадобрея. Да чтоб скорей шел. Надоело мне третий день ходить небритым.
Ему пододвинули или вьючное седло, или скамейку, чтоб он сел перед брадобреем. Но он стоял во весь рост, на виду у всех, пока брадобрей, правя бритву на рукаве халата, собирался его брить.
Только тогда, скинув с головы треух, Тимур, голый до пояса, не