Вивиана улыбнулась ему в ответ: воодушевление принца передалось и ей. Теперь ей казалось, будто все, что случилось после их сближения в Хороводе Великанов, было предрешено судьбой. Наконец-то она поняла, зачем, повинуясь внезапному порыву, уехала вместе с ним. Она слыхала, что Караузий, первым провозгласивший себя владыкой Британии, был женат на женщине с Авалона. Ибо воистину Спасителю Британии подобает и следует взять в супруги жрицу, дабы она оберегала его и давала мудрые советы!
Вортимер предложил Вивиане выбрать другого коня для путешествия, но жрица уже привязалась к чалому мерину и не желала с ним расставаться. И, невзирая на его тряскую поступь, Вивиане казалось, что ей на чалом куда удобнее, нежели Вортимеру верхом на его роскошном сером жеребце. Она уговаривала принца задержаться в Рутупии и залечить рану как следует, но он твердо вознамерился повидаться с Амброзием как можно скорее, пока по всей Британии гремит молва о его победе.
Их пребывание в Лондинии омрачилось бурной ссорой между Вортимером и его отцом: тот, уже готовясь объявить сына престолонаследником, самоочевидно, расстроился, узнав о его намерениях «бросить псу под хвост» (как сам старик изволил выразиться) свою победу. Вивиане подумалось, что Вортигерн и ее мать отлично нашли бы общий язык, сетуя на своих своенравных отпрысков, но вслух этого не сказала. Вортимеру приходилось тем горше, что точку зрения отца он понимал. Он часто рассказывал, как Вортигерн, некогда пригласивший саксов в Британию, сокрушался о своей ошибке и изо всех сил старался ее исправить. Молодой принц глубоко чтил отца, несмотря на все его недостатки и слабости, и тяжело переживал их размолвку. Когда путешественники наконец выехали в Каллеву, Вортимер был бледен и молчалив.
Но лишь добравшись до постоялого двора, где можно было худо-бедно отдохнуть и привести себя в порядок, в Каллеве, Вивиана осознала, что страдает Вортимер не только душой, но и телом. Когда путники разделись, чтобы помыться с дороги, жрица заметила, что края раны покраснели и припухли. Вортимер клялся и божился, что ему ни капельки не больно; Вивиана клялась и божилась, что он врет, и настояла на том, чтобы полечить рану горячими примочками.
В ту ночь ему, по всей видимости, заметно полегчало, и когда они легли спать, Вортимер впервые после битвы привлек молодую женщину к себе и осыпал поцелуями ее шею.
– Нам не следует… – прошептала Вивиана. – Ты повредишь себе…
– Да я даже не замечу… – Она задохнулась: его жаркие губы обожгли ей грудь.
– Я тебе не верю, – срывающимся голосом возразила молодая женщина, потрясенно осознавая, как она, оказывается, привыкла к их жарким любовным ласкам и как ей этого не хватало.
– Тогда нам придется проявить изобретательность… – Вортимер приподнялся на локте – и откинулся на спину, продолжая ласкать любимую одной рукой. – Ты такая махонькая… если ты проделала весь этот путь верхом на чалом, то и на мне можешь верхом покататься!
Вивиана чувствовала, что безудержно краснеет даже в темноте, но его требовательная рука пробуждала в ней жажду такую неодолимую, что закрыть на нее глаза было невозможно. Неуемное самозабвение страсти захлестнуло обоих с головой, нарастая с каждым мгновением: перед этой неодолимой силой они были беспомощны и бесправны. Все случилось как в первый раз, когда их сближение открыло врата в мир запредельным силам, людям неподвластным; и в ту ночь спальня в Каллеве тоже стала святилищем.
– Ах, Вивиана… – прошептал Вортимер, когда божественное упоение схлынуло и они снова вспомнили о том, что смертны. – Я так люблю тебя… Не покидай меня, родная. Не дай мне уйти…
– Ни за что! – отчаянно заверила она, снова его целуя. И лишь много позже задумалась про себя: почему же она не сказала, что тоже его любит?
Поутру они выехали в Глевум, но к полудню второго дня Вортимера залихорадило. Однако останавливаться он отказался и рану осмотреть не позволил. Ближе к вечеру забеспокоились даже воины из их свиты, и когда Вивиана приказала поворачивать на Кунецион вместо того, чтобы поехать по северной развилке дороги, никто спорить не стал.
В ту ночь нога на ощупь была твердая и горячая. Вивиана поняла, что, несмотря на все ее заботы, в рану, видимо, все-таки попала грязь; осторожно размочив повязку, жрица разрезала стежки, и наружу хлынул зловонный гной. Маленький постоялый двор в Кунеционе содержался не лучшим образом, но Вивиана постаралась устроить Вортимера поудобнее. Однако ж сон его был беспокоен, да и жрица глаз почти не сомкнула, тревожно размышляя, надолго ли хватит ее запаса трав и что ей делать, когда снадобья закончатся.
Когда Вивиана предложила задержаться на постоялом дворе еще на день, Вортимер возражать не стал: по одному этому жрица поняла, как ему тяжко. Она постоянно промывала рану; и если больной на поправку не шел, то и хуже ему не стало. На следующее утро Вивиана присела у постели принца и взяла его за руку.
– Ты не в силах сесть в седло, и в таком состоянии в Глевум ты ехать не можешь, – рассудительно проговорила она. – А здесь – не лучшее место за ухода за раненым. Но до Авалона не так далеко. Там большие запасы трав, и наши целительницы в искусстве врачевания опытнее меня. Позволь нам соорудить конные носилки и отвезти тебя на Авалон: я уверена, что там ты поправишься.
Вортимер долго и неотрывно смотрел ей в глаза.
– Когда мы вошли в Хоровод Великанов, я знал, что один из нас будет принесен в жертву, – промолвил он. – Я не боюсь. Я припоминаю, что уже умирал ради Британии прежде. – Поймав ее встревоженный взгляд, он улыбнулся. – Делай как знаешь. Мне всегда хотелось еще раз побывать на Авалоне.
Через два дня пути маленький отряд добрался до Сорвиодуна. Вивиане сделалось худо при мысли о том, что оттуда рукой подать до того самого каменного круга, где они с Вортимером стали единым целым; ну да за последние три дня она вся извелась от тревоги. Она понимала, что тряска наверняка причиняет ему боль; но всех ее умений едва хватало на то, чтобы не дать заражению распространиться дальше. Вортимер отличался недюжинной силой; конечно же, на Авалоне его вылечат, лишь бы поскорее туда добраться! Так что они ехали все вперед и, покинув город, вскорости