– Но в чем ее тайна? – спросила Марджори. – Почему он сходит по ней с ума? А ведь он сходит с ума. Буквально.
– Никакой тут нет тайны, – сказала Элинор. Ей казалось странным вовсе не то, что Уолтер обезумел от любви к Люси, а то, что ему когда-то нравилась бедная Марджори. – В конце концов, – продолжала она, – Люси человек живой и интересный. К тому же, – добавила она, вспоминая комментарии Филипа по поводу собаки, которую они задавили в Бомбее, – у нее дурная репутация.
– Разве дурная репутация так привлекательна? – спросила Марджори, держа чайник над чашкой.
– Конечно. Раз у женщины дурная репутация, значит, она доступна. Благодарю, мне без сахара.
– Не может быть, чтобы мужчине нравилось быть не единственным любовником, а одним из многих, – сказала Марджори, передавая ей чашку.
– Возможно. Но когда мужчина знает, что у женщины были любовники, он сам начинает надеяться. «Другим удалось, значит, и мне удастся». Так рассуждает мужчина. К тому же дурная репутация заставляет сразу думать о женщине в определенном аспекте. Это возбуждает воображение. Когда встречаешь Лолу Монтес, немедленно представляешь себе постель. О постелях не думаешь, когда встречаешь Флоренс Найтингейл. Разве только о постели больного.
Наступило молчание. Элинор думала, что с ее стороны очень нехорошо относиться к Марджори с таким безразличием. Но ничего не поделаешь. Она заставляла себя вспоминать, как ужасна была жизнь этой несчастной женщины, сначала с мужем, теперь с Уолтером. Просто ужасна! Но эти немыслимые позвякивающие серьги из поддельного нефрита! А ее голос, а ее манеры…
– Неужели мужчины так легко идут на приманку? И на такую дешевую? Такие мужчины, как Уолтер? Как Уолтер? – повторила она. – Как могут мужчины быть такими… такими…
– Свиньями? – докончила Элинор. – Как видите, могут. Хотя это довольно странно. – «А может быть, – подумала она, – было бы лучше, если бы Филип больше походил на свинью и меньше на рака-отшельника? Свиньи ближе к человеку – какими бы свиньями они ни были, они все-таки ближе к человеку. Тогда как раки-отшельники изо всех сил стараются быть моллюсками».
Марджори покачала головой и вздохнула.
– Непонятно, – сказала она с убеждением, показавшимся Элинор довольно смешным. «Интересно, какого мнения эта женщина о самой себе?» – подумала Элинор. Но Марджори была высокого мнения не о себе, а о добродетели. Воспитание приучило ее считать уродливыми порок и животную природу человека, прекрасными – добродетель и духовное начало. Холодная по натуре, она не понимала чувственности. То, что Уолтер неожиданно превратился из того Уолтера, каким она его знала, в «свинью», по выражению Элинор, казалось ей непонятным вовсе не потому, что она была высокого мнения о собственной привлекательности.
– К тому же не забывайте, – сказала Элинор, – что, с точки зрения мужчин, подобных Уолтеру, Люси имеет еще одно преимущество: она женщина с темпераментом мужчины. Мужчины умеют получать удовольствие от случайных встреч. Женщины в большинстве своем этого не умеют: им нужно любить. Им необходимо что-то переживать. Без этого они не могут. Но есть другие женщины – их немного, и Люси – одна из них. Она по-мужски безразлична. У нее чувственность существует независимо от души.
– Какой кошмар!
Элинор заметила, как вздрогнула Марджори, и у нее немедленно появилась потребность противоречить ей.
– Вы думаете? А по-моему, этой способности можно позавидовать. – Она рассмеялась. Ее цинизм глубоко шокировал Марджори. – Для такого робкого и застенчивого мальчика, как Уолтер, в этой беззастенчивости должно быть что-то волнующее. По темпераменту она полная противоположность ему. Люси беспечна, неразборчива в средствах, своевольна, бесстыдна. Я прекрасно понимаю, что она могла вскружить ему голову. – Она подумала об Эверарде Уэбли. – Сила всегда привлекательна. Особенно если сам человек слаб, а Уолтер именно таков. Люси – это, безусловно, сила. Вам лично этот род силы может не нравиться. – Ей самой не очень нравилось энергичное честолюбие Уэбли. – Но нельзя не восхищаться силой как таковой. Это как Ниагара. Она прекрасна, хотя вы, пожалуй, не хотели бы оказаться на ее пути. Разрешите мне взять еще хлеба с маслом. – Она намазала себе ломтик. Марджори из вежливости тоже взяла кусочек. – Замечательный черный хлеб, – заметила Элинор. Про себя она удивлялась, как мог Уолтер жить с женщиной, которая оттопыривает мизинец, держа чашку, откусывает такие крошечные кусочки от ломтя хлеба и жует одними передними зубами, точно морская свинка, как будто процесс еды был сам по себе чем-то неизящным и унизительным.
– А что же, по-вашему, следует делать мне? – наконец заставила себя спросить Марджори.
– Что вы можете сделать? – пожала плечами Элинор. – Ждите и надейтесь, что он вернется, когда получит свое и пресытится.
Это было очевидно; но Марджори считала, что со стороны Элинор жестоко, бестактно и нечутко говорить подобные вещи.
В Лондоне Куорлзы временно поселились в одной из бывших конюшен в районе Бельгравии. У входа в тупик была арка. За аркой начинался тупик: слева высокая оштукатуренная стена сливочного цвета – глухая, потому что обитатели Бельгравии не желали ничего знать о жалкой домашней жизни своих слуг. Справа – длинный ряд низких конюшен с одноэтажной жилой надстройкой; теперь эти помещения были населены огромными «Даймлерами» и семьями их водителей. Тупик упирался в стену, позади которой виднелись развесистые платаны аристократических садов. Парадное Куорлзов находилось в тени этой стены. Расположенный между садами и редко населенными конюшнями, домик был очень тихим. Только въезжавшие и выезжавшие лимузины и детский плач изредка нарушали тишину.
«К счастью, – заметил как-то Филип, – богатые могут позволить себе роскошь приобретать бесшумные машины. А в двигателях внутреннего сгорания есть что-то способствующее уменьшению рождаемости. Вы слыхали когда-нибудь, чтоб у шофера было восемь человек детей?»
Помещения для конюхов и стойла были превращены при перестройке в одну просторную комнату. Две ширмы разделяли ее на три части. За ширмой справа от входа было нечто вроде гостиной – кресла и диван вокруг камина. За ширмой слева стоял обеденный стол; там же была дверь в маленькую кухню. Узкая лестница в противоположном от входа конце комнаты вела в спальни. Желтые кретоновые занавески имитировали свет солнца, никогда не заглядывавшего в выходившее на север окно. Повсюду были книги. Над камином висел портрет