Подойдя к двери, Филип услышал доносившиеся оттуда звуки и остановился, прислушиваясь. На его лице появилось выражение беспокойства, даже тревоги. Голос отца. А ему сказали, что отец один. Разговаривает сам с собой? Неужели он так плох? Филип собрался с духом, открыл дверь и немедленно успокоился: то, что он принял за помешательство, было всего лишь диктовкой для диктофона. Подложив под спину подушки, мистер Куорлз полусидел, полулежал на кровати. Его лицо и даже его лысина пылали и блестели, и его розовая шелковая пижама казалась продолжением этого лихорадочного румянца. Диктофон стоял на столике у постели; мистер Куорлз говорил в микрофон, которым оканчивалась гибкая приемная трубка.
– Истинное величие, – звучно говорил он, – обратно пропорционально немедленному успеху. Ах, вот и ты! – воскликнул он, оглядываясь на звук открывшейся двери. Он остановил механизм, повесил трубку и приветливо протянул руку. Самый обыкновенный жест. Но во всех его движениях была, как показалось Филипу, какая-то подчеркнутость, точно он находился на сцене. Его глаза лихорадочно блестели. – Как я рад, что ты приехал. Так рад, мой милый мальчик. – Он погладил руку Филипа; в его громком голосе послышалась дрожь.
Филип, не привыкший к такому бурному изъявлению чувств, смутился.
– Ну, как твое здоровье? – спросил он с деланной веселостью.
Мистер Куорлз покачал головой и молча сжал руку сына. Филип смутился еще больше, увидев, что на глазах у него выступили слезы. Как мог он ненавидеть его и сердиться на него!
– Ничего, это пройдет, – сказал он, стараясь подбодрить старика. – Тебе просто нужно немного отдохнуть.
Мистер Куорлз сжал его руку еще крепче.
– Не говори матери, – сказал он, – но я чувствую, что бли-изок конец.
– Какие глупости, папа. Ты не должен говорить так.
– Бли-изок, – повторил мистер Куорлз, упрямо качая головой, – очень близок. Поэтому я так рад твоему приезду. Я был бы так несчастен, если бы мне пришлось умирать, когда ты на другом конце света. Но когда ты здесь, я чувствую, что могу уйти, – его голос снова задрожал, – совсем спокойно. – Он снова сжал руку Филипа. В эту минуту он чувствовал себя преданным отцом, всегда жившим только для детей. Собственно говоря, таким он и бывал, время от времени. – Да, вполне спокойно. – Он вытащил платок, высморкал нос и в это время незаметно отер глаза.
– Но зачем тебе умирать?
– Нет, нет, – упорствовал Куорлз. – Я чувствую, что я умру. – Он действительно чувствовал это; он верил, что он умирает, потому что, по крайней мере, одна часть его души желала умереть. Осложнения последних недель сломили его; а будущее не обещало ничего хорошего. Безболезненно исчезнуть – это было бы лучшим разрешением всех трудностей. Он хотел, он верил; и, веря в приближение смерти, жалел самого себя как жертву и в то же время восхищался тем благородным смирением, с каким он покоряется своей участи.
– Но ты не умрешь, – повторил Филип, не зная, чем еще утешить его. Он был лишен дара экспромтом разрешать трудные эмоциональные задачи, с какими встречаешься в обыденной жизни. – Ты ведь… – Он готов был сказать: «Ты ведь ничем не болен», но вовремя сдержался, подумав, что этими словами он может обидеть отца.
– Не будем больше говорить об этом. – Мистер Куорлз говорил резко, выражение лица у него было недовольное. Филип вспомнил, что мать просила не противоречить ему. Он промолчал. – Бессмысленно спорить с Судьбой, – продолжал мистер Куорлз другим тоном. – С Судьбой, – повторил он со вздохом. – Тебе повезло, мой мальчик, ты нашел свое призвание с самого начала. Провиде́ние было благосклонно к тебе.
Филип кивнул. Он и сам так думал, и это внушало ему некоторые опасения. Он смутно верил в карающую Немезиду.
– Тогда как я… – Мистер Куорлз не кончил фразы, но поднял руку и снова безнадежно уронил ее на одеяло. – Всю свою жизнь я шел по неверному пути. Много лет прошло, пока я узнал свое истинное призвание. Занимаясь практическими делами, философ бесцельно расточает себя. Бесцельно и глупо. Как альбатрос у этого, как его там. Ты должен знать.
Филип пришел в недоумение.
– Ты говоришь про альбатроса в «Старом Мореходе»?
– Не-ет, не-ет, – раздраженно сказал мистер Куорлз. – У этого француза.
– Ах да, конечно. – Филип наконец понял. – «Le poète est semblable au prince des nuées»[70]. Ты хочешь сказать – Бодлер.
– Да, конечно, Бодлер.
Exilé sur le sol au milieu des