Слава богу, думал он, возвращаясь домой и с большим чувством насвистывая «На крыльях песни». Все кончено между ним и Этель Коббет. Но он не знал, что все было кончено между Этель Коббет и нашим миром. Через несколько дней, написав ему письмо на двенадцати страницах, которое он сжег, едва прочтя первую уничтожающую фразу, она легла на пол возле газовой плиты и открыла газ. Но ведь этого Барлеп не мог предвидеть, когда возвращался домой насвистывая и в безоблачно хорошем настроении. В этот вечер они с Беатрисой играли в маленьких детей и купались вместе. Двое маленьких детей сидели друг против друга в большой старомодной ванне. А какую возню они подняли! Вся ванная комната была залита водой. Таковых есть царствие небесное.
Гений и богиня
– Беда с литературой в том, – изрек Джон Риверс, – что в ней чересчур много смысла. В жизни никакого смысла нет.
– Совсем-таки нет? – усомнился я.
– Ну, разве только с точки зрения Бога, – признал он. – А с нашей, человеческой, никакого. В книгах есть логика, есть стиль. В жизни нет ни того ни другого. Грубо говоря, наша жизнь – вереница случайностей, каждая из которых – Тербер и одновременно Микеланджело, Мики Спиллейн и одновременно Фома Кемпийский[78]. Действительности всегда присуще несоответствие.
– Несоответствие чему? – спросил я.
– Лучшему из осмысленного и сказанного в мире, – с шутовским пафосом провозгласил он, махнув широкой загорелой рукой в сторону книжных полок, и добавил: – Как ни странно, ближе всего к реальности оказываются именно те книги, в которых на первый взгляд меньше всего правды.
Он потянулся к полке и провел рукой по корешку потрепанного томика «Братьев Карамазовых».
– В этой, например, так мало смысла, что она близка к действительности. Чего не скажешь о научной литературе. О трудах по физике и химии, истории, философии…
Его обвиняющий перст прошелся вдоль книжных переплетов: Дирак и Тойнби, Сорокин и Карнап[79].
– …и даже о биографической прозе. Вот, к примеру, последний образчик жанра.
Он поднял со стола и протянул мне книгу в глянцевой синей суперобложке.
– «Жизнь Генри Маартенса», – без особого интереса прочтя набившее оскомину имя известного ученого, я вдруг вспомнил, что для Джона Риверса это не просто знакомое имя. – Ты ведь, кажется, был его учеником?
Риверс молча кивнул.
– И это официальная биография?
– Литературная версия, – уточнил он. – Незабвенный портрет типичного чудаковатого профессора из мыльной оперы – знаешь, эдакий ребенок-идиот с незаурядным интеллектом; страдающий гений, упорно сражающийся с превратностями судьбы; одинокий мыслитель и в то же время любящий семьянин; рассеянный ученый муж, вечно витающий в облаках, и при этом с золотым сердцем. К несчастью, в жизни все обстояло далеко не так просто.
– Ты хочешь сказать, что в книге есть неточности?
– Нет, на первый взгляд там все правда, а копнуть поглубже – полнейший вздор. Точнее, все было совсем не так. Впрочем, – добавил он, – это, наверное, и правильно. Видимо, настоящая правда не достойна быть увековеченной, слишком бессмысленна либо чересчур ужасна, чтобы оставить ее без прикрас. И все равно это раздражает, если знаешь, как было дело. Обидно, когда вместо правды людям подсовывают дешевый сериал.
– И ты намерен исправить эту оплошность? – предположил я.
– Для широкой публики? Упаси боже!
– Ну, хотя бы для меня. С глазу на глаз.
– С глазу на глаз, – повторил Риверс. – А собственно, почему бы и нет?
Он пожал плечами и улыбнулся.
– Отметим один из твоих редких визитов небольшой дружеской оргией воспоминаний.
– Тебя послушать – точно речь идет об опасном наркотике.
– Это и есть наркотик, – ответил он. – Воспоминания – такое же бегство от действительности, как джин или амитал натрия.
– Ты забываешь, что я – писатель, – сказал я, – а Музы – дочери Мнемозины[80].
– Однако Бог не приходится им братом, – подхватил он. – Бог не сын памяти, а дитя непосредственного восприятия. Поклонение духовному возможно лишь в настоящем. Из барахтанья в прошлом выходит неплохая литература, да только мудрости в ней не ищи. Обретенное время есть потерянный рай, а потерянное время – рай возвращенный. Прошлое следует предавать забвению. Коль хочешь по-настоящему проживать каждый миг, как он есть, тебе придется умереть для всех остальных мгновений. Это главное, чему научила меня Элен.
Имя вызвало в памяти бледное юное лицо, обрамленное колоколом темных, как у египтянок, волос, а еще – величественные золотые колонны Баальбека на фоне голубого неба и заснеженного Ливанского хребта. Я в ту пору был археологом и трудился под началом отца Элен. В Баальбеке я попросил ее руки и получил отказ.
– А если бы она вышла за меня, этому научился бы я?
– Элен жила, а не проповедовала, – ответил Риверс. – У нее трудно было не научиться.
– А как же с моим писательством, с дочерями Мнемозины?
– Всегда можно взять лучшее от обоих путей.
– Ты предлагаешь компромисс?
– Синтез – третью позицию, противостоящую двум другим. На самом деле невозможно взять лучшее от одного мира, если не научиться по ходу брать лучшее от другого. Элен