Десять дней спустя таксист высадил меня у порога Маартенсов. Помню, как стоял, обливаясь холодным потом, и набирался мужества, чтобы позвонить в дверь. Ни дать ни взять напроказивший школьник, вызванный к директору. Моя первичная эйфория давно рассеялась, несколько последних дней перед отъездом и всю дорогу, показавшуюся мне бесконечной, я только и думал о своей несостоятельности. Сколько времени понадобится такому человеку, как Генри Маартенс, чтобы меня раскусить? Неделя? День? Да не больше часа. Он обольет меня презрением. Я стану посмешищем для всей лаборатории, и за ее пределами будет не лучше, а то и хуже. Маартенсы пригласили меня остановиться у них, пока не найду жилье. Какое неслыханное великодушие! И в то же время какая дьявольская жестокость! В строгой, высококультурной атмосфере их жилища я покажу свое истинное лицо – стеснительного, глупого, безнадежного провинциала. Однако директор ждал. Стиснув зубы, я нажал кнопку звонка. Дверь открыла древняя чернокожая прислуга из старомодной пьесы. Из тех, что родились еще до отмены рабства и сохранили преданность своей мисс Белинде. В этом достаточно банальном спектакле Бьюле досталась внушающая симпатию роль, и хотя она частенько переигрывала, я скоро понял, что эта женщина – не просто сокровище, а почти святая. Выслушав мои объяснения, она оглядела меня с ног до головы и, по-видимому, осталась довольна, поскольку в ту же минуту приняла меня под свое крылышко, точно давно пропавшего члена семьи, раскаявшегося блудного сына, который вернулся в отчий дом от свиного корыта с рожка́ми[82].
«Пойду приготовлю вам сэндвич и большую чашку кофе, – решительно произнесла служанка и добавила: – Они все там».
С этими словами она открыла дверь и втолкнула меня в комнату. Я напрягся в ожидании директора и культурного шквала, но вместо этого вступил на сцену, которую лет пятнадцать спустя мог бы принять за пародию на братьев Маркс в минорном ключе. На диване в просторной, неприбранной гостиной лежал седовласый старик в рубахе с расстегнутым воротом, явно умирающий, на что указывали смертельно бледное лицо и тяжелое, свистящее дыхание. Рядом с диваном сидела в кресле-качалке самая красивая женщина из всех, кого мне когда-либо доводилось видеть. Ее левая рука покоилась у мужчины на лбу, а в правой она держала томик «Вселенной с плюралистической точки зрения» Уильяма Джеймса. На полу расположились двое детей: рыжеволосый мальчуган играл с заводным поездом, а девочка лет четырнадцати с длинными загорелыми ногами лежала на животе и писала красным карандашом стихи (я заметил строфы). Все были так поглощены своими занятиями – игрой, сочинением виршей, чтением или умиранием, что по меньшей мере полминуты мое присутствие оставалось незамеченным. Я кашлянул – безрезультатно, и еще раз. Мальчик поднял голову, одарил меня вежливой, но безразличной улыбкой и вернулся к игре. Помедлив еще секунд десять, я от безысходности сделал несколько шагов вглубь комнаты. Путь преграждала растянувшаяся на полу поэтесса. Я переступил через нее и пробормотал извинение. Девочка и ухом не повела, зато меня услышала чтица, которая подняла голову от Джеймса. Поверх книги блеснули глаза потрясающей голубизны.
«Вы насчет газовой плиты?» – спросила она.
Ее лицо сияло такой красотой, что я на мгновение утратил дар речи и только покачал головой.
«Глупости! – вмешался мальчик. – У газовщика усы».
«Я… Риверс», – выдавил наконец я.
«Риверс? – недоуменно переспросила женщина, а потом ее осенило. – Ах Риверс! Я так рада…»
Не успела она договорить, как умирающий выкатил безумные глаза, издал странный звук, похожий на сдавленный боевой клич, вскочил и бросился к открытому окну.
«Осторожно! – завопил мальчуган. – Смотри под ноги!»
Поздно: произошло крушение.
«О господи!» – с плохо сдерживаемым отчаянием вскричал мальчик.
Весь Центральный вокзал лежал в руинах, рассыпавшись на составные части.
«Господи!» – повторил мальчик.
Когда поэтесса попросила его не божиться, он пригрозил:
«Я сейчас по-настоящему выругаюсь. Я скажу…»
Его губы зашевелились в беззвучном проклятии.
Тем временем от окна донесся ужасный звук, точно там кого-то душили.
«Извините», – сказала красавица, отложила книгу и поспешила на помощь.
Что-то лязгнуло. Подолом юбки она опрокинула семафор. Мальчишка испустил разъяренный вопль.
«Ты… Слониха несуразная!»
«Слоны всегда смотрят, куда идут», – наставительно произнесла поэтесса, после чего повернула голову и наконец обнаружила мое присутствие.
«Они о вас совсем забыли, – тоном надменного превосходства сообщила она мне. – У нас всегда так».
У окна продолжалось медленное удушение. Старик согнулся вдвое, точно его ударили ниже пояса, и сражался за каждый глоток воздуха, явно проигрывая битву. Богиня похлопывала его по спине и бормотала что-то успокаивающее. Все это потрясло меня до глубины души – я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Чья-то рука потянула меня за штанину. Это оказалась поэтесса. У нее было узкое, задумчивое личико, на котором с трудом помещались огромные, широко расставленные серые глазищи.
«Темница, – сказала она. – Мне нужна рифма к слову „темница“. У меня есть птица и девица, но они не совсем к месту».
Она тряхнула головой, прищурилась на листок и прочла вслух:
«Душа моя – бездонная темница, в ее глубинах мрак… Мне что-то не очень, а вам?»
Я промямлил, что мне тоже.
«А я хочу сказать именно это», – продолжала она.
Меня внезапно осенило:
«Может, гробница?»
Она вспыхнула от восхищения.
«Точно! Ну конечно! Как я сама не догадалась!»
Красный карандаш застрочил с бешеной скоростью.
«И беспросветный мрак царит в темнице, – победно продекламировала она, – в души моей безрадостной гробнице».
Прочтя на моем лице сомнение, она торопливо спросила, не заменить ли беспросветный на непроглядный. Не успел я ответить,