Он по очереди изобразил, как лают ищейка и карликовый шпиц, а напоследок взвыл – заунывно и смешно. В перерыве между всхлипами ребенок неуверенно засмеялся.
– Вот и славно, – сказал Риверс. – Бимбо смеется над глупенькими собачками. Над всеми собачками, что не умеют говорить, а только лают.
Тут малютка рассмеялся от души.
– А теперь мы с Бимбо прогуляемся, – продолжал Риверс.
Он встал и понес внука по коридору.
– Здесь живет дед, – сказал он, открыв первую дверь. – Боюсь, ты не увидишь ничего интересного.
Следующая дверь была приоткрыта, он прошел в комнату.
– А это мамина и папина комната. Вот шкаф с маминой одеждой. Правда, приятно пахнет?
Он втянул носом воздух. Ребенок последовал его примеру.
– «Le Shocking de Schiaparelli» – продолжал Риверс. – Или это «Femme»? В любом случае все они служат одной цели: секс, секс и еще раз секс. Вот что движет миром, и как это ни печально, милый Бимбо, ты сам в этом убедишься очень даже скоро.
Он нежно потерся щекой о шелковистые волосики на детской головке и прошел к зеркалу на двери в ванную – большому, в полный рост.
– Нет, ты только погляди на нас, – окликнул он меня.
Я подошел и встал рядом. Мы отражались в зеркале, двое усталых согбенных стариков, а на руках у одного из них – божественно прекрасный младенец.
– Подумать только, – сказал Риверс, – когда-то мы все были такими. Все начинается со сгустка протоплазмы, способного лишь поглощать и перерабатывать пищу. Потом ты превращаешься в такое вот существо. Нечто почти сверхъестественно чистое и прекрасное.
Он вновь прижался щекой к детской головке.
– Затем приходит трудное время прыщей и полового созревания, после чего ты на пару лет становишься Праксителем. Со временем Пракситель набирает лишний вес, у него начинают выпадать волосы, и следующие лет сорок ты постепенно деградируешь, превращаясь в ту или иную разновидность человека-гориллы. Ты – тощая горилла, я – разновидность с кожаной мордой. Еще бывает горилла – успешный бизнесмен, похожая на детскую попку со вставными зубами. Что касается женской разновидности – жалких старух с нарумяненными щеками и орхидеями на груди… Нет, о них лучше не говорить, даже не думать.
Ребенок у него на руках зевнул, опустил головку деду на плечо и закрыл глаза.
– По-моему, можно отнести его в кроватку, – прошептал Риверс и направился к двери.
– Так порой бывает их жаль, – задумчиво произнес он через несколько минут, когда мы стояли, глядя сверху вниз на детское личико, принявшее во сне выражение ангельской безмятежности, – просто невыносимо. Они не знают, что их ждет. Семьдесят лет засад, ловушек, предательств и обмана.
– А еще – радостей, – вставил я, – радостей и восторгов, порой переходящих в экстаз.
– Как же без этого, – согласился Риверс, отходя от кроватки, – приманка-то нужна.
Он погасил свет, тихонько прикрыл дверь и начал спускаться вслед за мной по лестнице.
– Всевозможные радости жизни. Секс, вкусная еда, власть, комфорт, обладание, жестокость. Только в наживке спрятан крючок, а если нет – стоит ее схватить, и тебе на голову упадет кирпич, или выльется ведерко птичьего клея, или что там еще приготовил небесный шутник.
Мы вернулись в библиотеку и сели в свои кресла по разные стороны от камина.
– Какие ловушки подстерегают прекрасное маленькое создание, спящее наверху в колыбели? Страшно представить. Единственное утешение – мы не знаем заранее, что нас ждет, а после спасаемся забвением или, в крайнем случае, безразличием. Каждая сцена на балконе – жалкая возня карликов из другого мира. И в конце всегда смерть. А пока есть смерть, есть надежда.
Он наполнил стаканы и раскурил трубку.
– На чем я остановился?
– На небесах, – напомнил я, – с миссис Маартенс.
– На небесах, – повторил он и, помолчав, продолжал рассказ. – Это длилось год и три месяца. С декабря до следующей весны, не считая десяти недель летом, когда все семейство уехало в штат Мэн, а мне дали возможность провести летние каникулы дома. Несмотря на родные стены, несмотря на заботы моей бедной матушки, эти десять недель стали для меня ужаснейшей пыткой. Я скучал не только по Кэти. Мне не хватало их всех – хлопочущей на кухне Бьюлы, Тимми с его поездами, Рут с ее нелепыми виршами, Генри с его астмой, лабораторией и выдающимися монологами обо всем на свете. Каким блаженством стало для меня возвращение в этот рай в сентябре! Восхитительный осенний Эдем, когда начинают падать листья, небо еще голубое, а свет меняется с золотого на серебряный. И зимний Эдем – зажженные лампы, дождь за окном, гигантские иероглифы голых деревьев на фоне заката. А в начале следующей весны пришла телеграмма из Чикаго. Мать Кэти заболела. Нефрит – причем это было еще до открытия сульфаниламидов и пенициллина. Кэти собрала вещи и отправилась на вокзал, чтобы успеть на ближайший поезд. Двое детей, а если считать Генри, то трое, остались на нашем с Бьюлой попечении. Тимми не доставлял никаких хлопот. А вот другие двое, уверяю тебя, с лихвой компенсировали его благоразумие. Поэтесса отказывалась есть чернослив на завтрак, не утруждала себя причесыванием и пренебрегала домашними заданиями. Нобелевский лауреат не хотел вставать по утрам, срывал лекции и опаздывал на встречи. Они совершали и другие, более вопиющие акты неповиновения. Рут разбила свинью-копилку и спустила свои годовые сбережения на флакон дешевых духов и набор косметики. На следующий день после отъезда Кэти она выглядела и благоухала, как вавилонская блудница.
– Это в честь Червя-Победителя?
– С червями было покончено, – ответил он. – Эдгар По безнадежно устарел, вместе с легкомысленными песенками вроде «Взгляни туда» и «Оркестрик Александера». Она увлеклась Алджерноном Суинберном и только что открыла для себя поэзию Оскара Уайльда. Ее мир изменился, а вместе с ним изменилась и она сама, превратившись в совсем другого поэта с полностью обновленным лексиконом… Сладостный грех, неясное томленье; яшмовые талисманы; пурпурное биенье страсти; цветы порока; и губы, конечно же, губы, впивающиеся, искусанные до пены со вкусом крови – вся эта подростковая безвкусица поздневикторианского бунта. А в случае с Рут появление нового лексикона совпало с физиологическими изменениями. Из сорванца в юбке со смешными косичками она превратилась