Время шло. Остров исчез; воздух стал как будто даже еще жарче.
– Меня беспокоит Уолтер, – сказала Элинор: она думала о содержании последних писем, полученных перед самым отъездом из Бомбея.
– Он дурак, – ответил Филип. – Одну глупость он уже сделал с этой Карлинг; мог бы проявить достаточно здравого смысла, чтобы хоть не спутываться с Люси.
– Безусловно, – раздраженно сказала Элинор. – Но он его не проявил. Теперь речь идет о том, как ему помочь.
– Чем мы можем помочь, находясь от него за пять тысяч миль?
– Боюсь, что он сбежит и бросит несчастную Марджори. Это в ее-то положении, когда она ожидает ребенка! Конечно, она жуткая женщина. Но нельзя все-таки так с ней поступать.
– Конечно, – согласился Филип. Оба замолчали. Любители моциона продолжали свое шествие. – Мне сейчас пришло в голову, – задумчиво сказал он, – что это прекрасный сюжет для романа.
– Что «это»?
– Эта история с Уолтером.
– Неужели ты хочешь использовать Уолтера как персонаж для романа? – возмутилась Элинор. – Нет, знаешь, этого я не потерплю. Ботанизировать на его могиле или, по крайней мере, в его сердце…
– Да нет, что ты! – оправдывался Фил.
– Mais je vous assure, – прокричала одна из француженок так громко, что ему пришлось оставить всякие попытки продолжать, – aux galeries La Fayette les camisoles en flanelle pour enfant ne coûtent que[30]…
– Camisoles en flanelle, – повторил Филип. – Фью!
– Серьезно, Фил…
– Но, дорогая, ведь я собираюсь использовать только ситуацию. Молодой человек строит свою жизнь по образцу идеалистических книг и воображает, будто у него великая духовная любовь; а потом обнаруживает, что сошелся со скучной женщиной, которая вовсе ему не нравится.
– Бедняжка Марджори! Хоть бы она научилась пудриться как следует! А искусственные бусы и серьги, которые она вечно нацепляет!..
– После чего, – продолжал Филип, – он с первого взгляда падает к ногам сирены. Меня привлекает ситуация, а вовсе не действующие лица. В конце концов, таких юношей, как Уолтер, сколько угодно. И Марджори – не единственная скучная женщина на свете, а Люси – не единственная «роковая женщина».
– Ну, если только ситуация, – неохотно согласилась Элинор.
– К тому же, – продолжал он, – это еще не написано и вряд ли когда-нибудь будет написано. Поэтому тебе совершенно незачем расстраиваться.
– Очень хорошо. Я больше ничего не скажу, пока не увижу книгу.
Они снова замолчали.
– …так интересно провела время в Гульмерге прошлым летом, – говорила юная леди своим четырем поклонникам. – Мы играли в гольф и танцевали каждый вечер, и…
– Во всяком случае, – задумчиво начал Филип, – ситуация будет только своего рода…
– Mais je lui ai dit: les hommes sont comme ça. Une jeune fille bien élevée doit[31]…
– …своего рода предлогом, – прокричал Филип. – Такое впечатление, точно говоришь в домике для попугаев в зоологическом саду, – раздраженно добавил он как бы в скобках. – Я хотел сказать, своего рода предлогом, чтобы попробовать по-новому взглянуть на вещи.
– Ты бы сначала взглянул по-новому на меня, – с легким смешком сказала Элинор. – Более по-человечески.
– Серьезно, Элинор…
– Серьезно, – передразнила она, – относиться к людям по-человечески – это для тебя не серьезно. Серьезно – только умствовать.
– Ах так! – пожал он плечами. – Если ты не хочешь слушать, я замолчу.
– Нет, нет, Фил, говори! – Она взяла его за руку. – Говори.
– Я не хочу тебе надоедать. – Его тон был обиженный и полный достоинства.
– Прости, Фил. Но у тебя такой комичный вид, когда ты не столько сердишься, сколько скорбишь по поводу моего поведения. Помнишь верблюдов в Биканире? Какой у них был надменный вид! Но продолжай же!
– В этом году, – рассказывала одна миссионерша другой, – епископ Куала-Лумпурский посвятил в сан дьякона шестерых китайцев и двух малайцев. А епископ Британского Северного Борнео… – Тихие голоса потерялись в отдалении. Филип забыл свое достоинство и расхохотался.
– Может быть, он посвятил нескольких орангутангов?
– А помнишь жену епископа Четверговых островов? – спросила Элинор. – Мы еще встретились с ней на том кошмарном австралийском пароходе, который – помнишь? – весь кишел тараканами.
– Та, что всегда ела маринад за завтраком?
– Да, и к тому же – маринованный лук! – Элинор вздрогнула от отвращения. – Да, а что ты говорил о новом способе смотреть на вещи? Мы, кажется, отвлеклись от темы.
– Нет, по существу говоря, – сказал Филип, – мы не отвлекались. Все эти camisoles en flanelle, маринованные луковицы и епископы людоедских островов – все это как раз то самое и есть. Весь смысл нового способа смотреть на вещи в их многообразии. Многообразие взглядов и многогранность вещей. Истолковывая одно и то же событие, один человек рассуждает о нем с точки зрения епископов, другой – с точки зрения цен на фланелевые рубашечки, третий, например эта юная леди из Гульмерга, – он кивнул вслед удаляющейся компании, – с точки зрения увеселений. А кроме того, есть еще биологи, химики, историки. Каждый из них, в соответствии со своей профессией, рассматривает события по-иному, воспринимает другой срез действительности. Я хотел бы взглянуть на мир всеми этими глазами сразу – глазами верующего, глазами ученого, глазами экономиста, глазами обывателя…
– И глазами любящего?
Он улыбнулся и погладил ее руку.
– А результат… – Он замялся.
– Да, каков будет результат? – спросила она.
– Очень странный, – ответил он. – Получается удивительно странная картина.
– Не получилась бы она слишком странной.
– Слишком странной она никогда не будет, – сказал Филип. – Какой бы странной она ни была, реальная жизнь всегда будет еще более сложной и еще более странной. Мы смотрим на жизнь, и нам кажется, что все в ней именно так, как должно быть; а стоит подумать, и все покажется чрезвычайно странным. И чем больше о ней думаешь, тем более странной становится жизнь. Как раз об этом я хотел бы написать в своей книге – о том, как удивительны самые обыкновенные вещи. Для этого годится любой сюжет, любая ситуация, потому что в каждой вещи можно найти решительно все. Можно написать целую книгу о том, как человек