– Как ты нечестна. – Николай обращался к Саре. – Ты полна предубеждений, мыслишь узко, рассуждаешь несправедливо. – Он постукивал пальцем по ее руке.
Он говорил то самое, что чувствовала Элинор.
– Да. Разве это не естественно… – начала она. – Разве можно ничего не делать и позволить немцам вторгнуться в Англию? – Она повернулась к Ренни. И тут же пожалела, что заговорила: слова были не те, она не то имела в виду. На его лице было выражение страдания – или гнева?
– А что я? – сказал Ренни. – Я помогаю делать снаряды.
За ним стояла Мэгги. Она принесла мясо.
– Режь, – сказала она.
Он неподвижно смотрел на мясо, которое она поставила перед ним. Затем взял нож и принялся резать с меланхолическим видом.
– Теперь няне, – напомнила ему Мэгги.
Он отрезал еще одну порцию.
– Да, – с чувством неловкости проговорила Элинор, когда Мэгги унесла тарелку. Она не знала, что сказать, и говорила, не думая. – Давайте же поскорее закончим ее и потом… – она посмотрела на Ренни. Он молчал, отвернувшись, и слушал, что говорят другие, избавляя себя этим от необходимости говорить самому.
– Белиберда, белиберда, не надо нести такую жуткую белиберду, то, что вы говорите, – белиберда, – твердил Николай. У него были большие чистые руки, с очень коротко остриженными ногтями, заметила Элинор. Возможно, врач, подумала она.
– Что такое «бели-берда»? – спросила она у Ренни, потому что не знала это слово.
– Это по-американски, – сказал Ренни. – Он американец. – Он кивнул на Николая.
– Нет, – возразил Николай, обернувшись. – Я поляк.
– Его мать была княжна, – сказала Мэгги, словно пытаясь поддразнить его. Вот откуда печатка на цепочке, подумала Элинор. Он носил на часовой цепочке большую старинную печатку.
– Верно, – весьма серьезно сказал Николай. – Одна из знатнейших семей в Польше. Однако мой отец был простым человеком – из народа… Тебе надо быть сдержаннее, – добавил он, опять повернувшись к Саре.
– Надо, – вздохнула она. – «Поводья дернул он, сказав: “Прощай же навсегда, прощай же навсегда!”»[134] – Она протянула руку и налила себе еще один бокал вина.
– Тебе не следует больше пить, – сказал Николай, отодвигая бутылку. – Она представила себя, – объяснил он, обернувшись к Элинор, – на башне, машущей белым платком рыцарю в доспехах.
– И луна всходила над темной пустошью, – тихо проговорила Сара, дотронувшись до перечницы.
Перечница – это темная пустошь, подумала Элинор. Края предметов слегка размылись. Это из-за вина. И еще из-за войны. Предметы как будто сбросили кожу, лишились твердой поверхности; даже кресло с позолоченными ножками-лапами, на которое она смотрела, казалось пористым и точно излучало тепло, точно было окружено сияющим ореолом.
– Я помню это кресло, – сказала она Мэгги. – И вашу маму… – добавила она. Однако Эжени всегда вспоминалась ей не сидящей, но в движении.
– …танцующей, – закончила Элинор.
– Танцующей… – повторила Сара. Она начала постукивать вилкой по столу.
– «Когда была я молода, любила танцевать, – напевала она. – И каждый парень лишь мечтал меня поцеловать. Везде цветы цвели тогда – когда была я молода». Помнишь, Мэгги? – Она посмотрела на сестру.
Мэгги кивнула.
– В спальне. Вальс, – сказала она.
– Вальс… – повторила Элинор. Сара выстукивала на столе ритм вальса. Элинор начала напевать в такт:
– Трам-пам-пам, трам-пам-пам…
Раздался протяжный глухой вой.
– Не надо! – возмутилась Элинор, как будто кто-то сфальшивил. Но вой прозвучал опять.
– Противотуманная сирена? – спросила она. – На реке?
Но она знала, что это было.
Сирена завыла опять.
– Немцы! – сказал Ренни. – Проклятые немцы! – Он бросил нож и вилку, нарочито показывая, как ему все это надоело.
– Опять налет, – сказала Мэгги, вставая. Она вышла из комнаты, Ренни последовал за ней.
– Немцы… – произнесла Элинор, когда дверь закрылась. У нее было такое чувство, будто какой-то зануда прервал интересную беседу. Цвета начали блекнуть. Она смотрела на красное кресло. Оно потеряло свое сияние, точно погас свет.
Послышался шум колес на улице. Все и вся куда-то торопилось. Ноги топали по мостовой. Элинор встала и чуть раздвинула занавески. Полуподвал находился ниже уровня мостовой, поэтому она увидела лишь ноги и юбки, двигающиеся за тротуарной оградой. Очень быстро мимо прошли двое мужчин, затем пожилая женщина, чья юбка раскачивалась из стороны в сторону.
– Может быть, надо пригласить людей в дом? – спросила Элинор, обернувшись. Но когда она опять посмотрела в окно, пожилая женщина уже исчезла. Мужчины тоже. Улица была пуста. В домах напротив окна были наглухо зашторены. Элинор тоже тщательно задернула занавеску. Она обернулась и увидела стол с лампой и пестрым фарфором, четко выхваченный из полутьмы кругом яркого света.
Она опять села.
– Вы боитесь налетов? – спросил Николай, испытующе глядя на нее. – Люди так в этом различаются.
– Совсем нет, – ответила Элинор. Она могла бы скатать хлебный шарик, чтобы показать ему, как она спокойна, но она действительно не боялась и посчитала это ненужным. – Вероятность, что попадет именно в тебя, так мала, – сказала она. – О чем мы говорили?
Ей показалось, что они беседовали о чем-то крайне интересном, но о чем именно – она не могла вспомнить. Некоторое время все молчали. Затем с лестницы послышалось шарканье.
– Дети… – сказала Сара. В отдалении грохнул орудийный выстрел.
Вошел Ренни.
– Берите тарелки, – сказал он.
– Сюда. – Он провел их в погреб.
Помещение было просторное. Сводчатый потолок и влажные каменные стены придавали ему монастырский вид. Здесь хранили уголь и вино. В центре свет мерцал на кучах угля, на каменных полках лежали в соломе винные бутылки. Пахло вином, соломой и заплесневелой сыростью. Здесь было заметно холоднее, чем в столовой. Сара принесла сверху одеяла и халаты. Элинор было приятно закутаться в синий халат, она села, поставив тарелку на колени. Было холодно.
– И что теперь? – спросила Сара, поставив торчком свою ложку.
У всех был такой вид, как будто они чего-то ждали. Вошла Мэгги с изюмным пудингом.
– Ужин все-таки надо доесть, – сказала она. Но было видно, что ее спокойствие напускное, а на самом деле она волнуется за детей, предположила Элинор. Они остались в кухне. Она видела их, проходя мимо.