– Ушиблись? – спросил молодой человек, подавая ей руку.
Нет, она не ушиблась. Но инцидент отвлек внимание от речи. Гул голосов поднялся опять – как гудение мух над сахаром. Николай сел на место. И погрузился в созерцание – то ли красного камня в собственном перстне, то ли разбросанных на столе цветов: белых и восковидных, бледных и полупрозрачных и темно-красных, которые так сильно раскрылись, что были видны золотые сердцевины, а их опадающие лепестки лежали между взятых напрокат ножей, вилок и дешевых бокалов. Затем Николай встал.
– Дамы и господа! – начал он и опять постучал вилкой по столу. На мгновение воцарилась тишина. Через комнату прошагала Роза.
– Ты собираешься сказать речь? – спросила она. – Давай-давай, я люблю слушать речи. – Она встала рядом с ним, приложив ладонь к уху – как военный. Гул разговоров возобновился.
– Тихо! – крикнула Роза. Она взяла нож и постучала по столу. – Тихо, тихо!
Комнату пересек Мартин.
– Из-за чего шумит Роза? – спросил он.
– Я прошу тишины! – сказала она, взмахнув ножом перед его носом. – Человек хочет сказать речь!
Но Николай сел и невозмутимо воззрился на свой перстень.
– Ну, правда же, она просто второе издание старого дяди Парджитера, командира кавалеристов, а? – сказал Мартин, кладя руку на плечо Розы и поворачиваясь к Элинор за поддержкой.
– И горжусь этим! – Роза опять махнула ножом в угрожающей близости от лица Мартина. – Я горжусь своей семьей, горжусь своей родиной, горжусь…
– Своим полом? – перебил ее Мартин.
– Да! – торжественно заявила она. – А вот ты чем гордишься? – Она похлопала его по плечу. – Самим собой?
– Не ссорьтесь, дети, не ссорьтесь! – прикрикнула Элинор, чуть подвинув к ним свой стул. – Они всегда ссорились. Всегда… Всегда…
– Она была злючкой, – сказал Мартин. Он присел на корточки и стал смотреть на Розу снизу вверх. – С тугими косичками…
– И в розовом платьице, – добавила Роза. Она резко села, держа нож вверх лезвием. – В розовом платьице, в розовом платьице, – повторила она, точно эти слова ей что-то напомнили.
– Так начинай же свою речь, Николай, – сказала Элинор, повернувшись к нему.
Он помотал головой.
– Давайте лучше о розовых платьицах, – улыбнулся он.
– Помните гостиную в доме на Эберкорн-Террас, когда мы были детьми? – спросила Роза. – Ты помнишь? – Она посмотрела на Мартина. Он кивнул.
– Гостиная на Эберкорн-Террас… – проговорила Делия. Она обходила столы с большим кувшином крюшона и остановилась перед Розой и Мартином. – Эберкорн-Террас! – воскликнула она, наполняя бокал. Она вскинула голову и на мгновение предстала поразительно молодой, красивой и дерзкой. – Это был ад! – крикнула она. – Сущий ад!
– Да ладно тебе, Делия… – возразил Мартин, подставляя свой бокал.
– Это был ад, – повторила Делия. Она как будто забыла про свой ирландский акцент и говорила совсем просто, одновременно наливая напиток. – Знаешь, – обратилась она к Элинор, – когда я еду на Паддингтонский вокзал, то всегда прошу водителя объехать это место подальше!
– Хватит, – остановил ее Мартин: его бокал был уже полон. – Я тоже ненавидел его… – начал он.
Но тут подошла Китти Лассуэйд. Она держала перед собой бокал, точно жезл.
– Что теперь ненавидит Мартин? – спросила она, встав перед ним.
Какой-то любезный господин подвинул позолоченный стульчик, на который она села.
– Он всегда что-то ненавидел. – Китти подставила бокал, чтобы его наполнили. – Что ты ненавидел, Мартин, в тот вечер, когда у нас ужинал? – спросила она. – Помню, ты меня жутко рассердил.
Она улыбнулась. Мартин с возрастом стал похож на херувимчика: розовый и пухлый, с волосами, зачесанными назад, как у официанта.
– Ненавидел? Никогда, никого, – возразил он. – Мое сердце полно любви, полно доброты. – Он засмеялся, салютуя ей бокалом.
– Чепуха! – сказала Китти. – В молодости ты ненавидел… все! – Она выбросила в сторону руку. – Мой дом… Моих друзей… – Она замолчала и слегка вздохнула. Она опять их вспомнила: мужчин, стоявших в ряд, женщин, державших края платьев двумя пальцами. Теперь она жила совершенно одна, на Севере. – И могу сказать, что мне так лучше, – произнесла она в ответ своим мыслям. – Со мной там только один слуга, чтобы колоть дрова, и все.
Последовала пауза.
– Пусть же он скажет свою речь, – сказала Элинор.
– Да. Давай свою речь! – поддержала ее Роза. Она опять постучала ножом по столу, а Николай опять привстал.
– Он что, собирается произнести речь? – спросила Китти у Эдварда, который придвинул к ней свой стул.
– Единственное место, где риторика теперь практикуется как искусство… – Эдвард сделал паузу, придвинул стул еще чуть ближе к Китти и поправил очки, – это церковь, – закончил он.
Вот потому я за тебя и не вышла, подумала Китти. Как его голос – его надменный голос – оживил образы прошлого! Полуупавшее дерево, дождь, крики старшекурсников, колокольный звон и ее мать…
Но Николай встал. Он сделал глубокий вдох, отчего выпятилась его манишка. Одной рукой он теребил свою цепочку, другую простер в ораторском жесте.
– Дамы и господа! – вновь начал он. – От имени всех, кому сегодня здесь приятно находиться…
– Громче! Громче! – крикнул молодой человек, стоявший у окна.
(– Он иностранец? – шепотом спросила Китти у Элинор.)
– …от имени всех, кому сегодня приятно здесь находиться, – повторил Николай громче, – я хочу поблагодарить хозяина и хозяйку.
– Ой, не стоит! – сказала Делия, проносясь мимо с пустым кувшином.
И опять речь была смята. Наверняка иностранец, подумала Китти, – потому что совсем не стесняется. Николай стоял с бокалом в руке, улыбаясь.
– Продолжайте, продолжайте, – подбодрила она его. – Не обращайте на них внимания. – Она была не против послушать речь. Речи хороши для приемов. Они подстегивают общее настроение. Китти стукнула бокалом об стол.
– Вы очень любезны, – сказала Делия, пытаясь пройти мимо Николая, но он удержал ее за руку. – Однако меня благодарить не надо.
– Но, Делия, – возразил он, не отпуская ее, – дело не в том, что этого хочется вам, этого хотим мы. И это вполне уместно, – он сделал широкий жест рукой, – потому что наши сердца полны благодарности…
Наверное, он сел на своего конька, подумала Китти. Видимо, оратор. Почти все иностранцы – ораторы.
– …потому что наши сердца полны благодарности, – повторил Николай, соединив кончики большого и указательного пальцев.
– За что? – резко спросил чей-то голос.
Николай опять замолчал.
(– Кто этот брюнет? – шепотом спросила Китти у Элинор. – Я весь вечер гадаю.
– Это Ренни, – шепнула Элинор. – Ренни, – повторила она.)
– За что? – сказал Николай. – Вот об этом я и хотел бы рассказать. – Он сделал паузу и глубоко вдохнул, отчего опять растянулся его жилет. Глаза его лучились. Казалось, он полон идущей изнутри благожелательности. Но тут вдруг над