Но точно не сегодня.
Я волочила усталые ноги по заросшей гравийной дорожке. Сплошному месиву из сорняков и колючек.
Дом, милый дом.
Точнее, конечно, сказать тире лачуга с прогнувшейся крышей, которая едва защищала от дождя.
Не всегда.
Казалось, что она стала еще более обшарпанной, чем утром, когда я уходила. Краска отслаивалась длинными, неровными полосами, обнажая гнилую древесину. Окна были заляпаны грязью.
Я толкнула скрипучую входную дверь – петли протестующе застонали. Я поморщилась. Как бы мне хотелось входить дом тише. Чем дольше меня не замечают, тем лучше.
Шаг внутрь – и знакомый запах алкоголя ударил в ноздри так сильно, будто кто-то пинком в живот выбил из меня весь воздух. Я повернула за угол и резко остановилась. Папа сидел, наполовину свесившись с кресла. Настолько выцветшего, потрепанного и грязного, что уже невозможно было понять, какого оно цвета.
Он не храпел, а это было плохим знаком. Обычно его храп означал, что он очень крепко спит. Сегодня мне нужно подготовиться к завтрашнему тесту по истории, и я не хотела, чтобы он проснулся и все испортил.
Я смотрела на него несколько мгновений, пытаясь понять, не вскочит ли он, если услышит мои шаги. Под массой грязных, спутанных, жирных волос виднелось красное лицо. Он лежал в запачканной и мятой одежде, которую не менял уже несколько дней из-за запоя.
Даже во сне его лицо искажали злоба и горечь. Глубоко врезавшиеся морщины на лбу походили на дорожную карту – определенно демонов, которыми он был одержим.
Живот скрутило от страха и отвращения.
На полу, поблескивая в тусклом свете, валялись бутылки. Я поморщилась, потому что утром их не было – значит, он потратил наши последние деньги. Завтра меня бесплатно покормят обедом в школе, но продержаться весь день будет очень сложно. Я танцевала много часов, сожгла кучу калорий – кусочек пластмассовой пиццы и коробка молока никак не спасли бы ситуацию.
Я не стала убирать бутылки, просто старалась не споткнуться о них.
Иногда мне в голову лезли мысли о том, что будет, если он умрет. Если однажды выпьет так много, что никогда не проснется.
А потом мне становилось стыдно, потому что я знала – его сломал уход мамы.
В день, когда она ушла, он сказал, что никогда не оставит меня.
Он солгал.
Он каждый день оставлял меня. С каждой каплей, которую выпивал. С каждым мгновением, превращаясь из отца, которого я знала, в того монстра, которым он стал сейчас.
Поэтому казалось нормальным, что иногда мне тоже было трудно сдерживать данные ему обещания.
Желудок заурчал, когда я дошла до коридора. Я прикусила губу, бросив взгляд на кухню.
Может быть…
Я на цыпочках вошла в комнату и заметила грязную посуду в раковине… рядом лежала коробка пиццы.
Неужели он впервые заказал нам ужин?
Словно одержимая, я бросилась к коробке… так давно не ела хорошей пиццы.
Но, открыв коробку, я едва сдержала слезы.
Там не было ничего. Ни одного кусочка.
Забыв, что нужно вести себя тихо, я с шумом распахнула дверцу холодильника – на полке лежал единственный просроченный бутылек горчицы. Странное онемение охватило мои конечности.
Я неделями ела только скудные школьные обеды и черствый хлеб… а он заказал пиццу… и съел все до последнего кусочка.
Слеза скатилась по моей щеке, и я позволила ей упасть на пол.
Желудок снова заурчал – я потерла живот рукой, взяла чистую кружку и наполнила ее до краев водой. Если выпью достаточно воды, живот не будет так сильно болеть. Иногда это работало.
Завтра придется постараться уговорить школьных поварих дать мне что-нибудь еще, чтобы продержаться до конца дня.
Я добралась до своей комнаты, не разбудив отца. Рухнула на кровать, даже не поморщившись, когда пружина впилась мне в спину. Я уставилась в потолок, на следы от воды и трещины, расположение которых я с легкостью могла показать даже с закрытыми глазами.
Когда-нибудь я стану величайшей балериной в истории. Я буду танцевать на сцене с труппой Нью-йоркского балета, и весь зал будет аплодировать мне стоя.
Все будут знать мое имя.
Они будут бросать цветы на сцену и любить меня.
Я заставлю их полюбить меня.
Из гостиной донесся грохот – я вскочила с кровати, готовясь к худшему… на всякий случай.
На цыпочках добравшись до двери, я аккуратно приложила ухо к потрепанной деревянной поверхности и стала прислушиваться.
Тишина.
Возможно, это был просто один из тех приступов, которые иногда у него случались – он начинал крушить все вокруг, но при этом оставался спящим.
Еще мгновение я прислушивалась – и, решив, что, наверное, мои догадки верны, начала готовиться к тесту.
Закончив, я забралась в кровать и завернулась в истрепавшееся одеяло. Стоило голове коснуться подушки, как глаза тут же начали слипаться – это одно из преимуществ многочасовых занятий танцами: как бы ты себя ни чувствовал, засыпать всегда легко.
Завтра будет новый день…
Дверь с грохотом распахнулась и ударилась о стену – я вздрогнула и с трудом сделала вдох. И тут же моргнула, попытавшись сориентироваться. Стоило мне сфокусировать взгляд, как сон окончательно ушел.
Я ужаснулась.
Папа стоял в дверях, его тело покачивалось на месте.
Я ничего не говорила. Даже не шевелилась. Будто он – хищник, который, возможно, не заметит меня, если я не сделаю лишних движений.
– Демон, – внезапно прохрипел он.
Я задрожала. Иногда, когда он много выпивал, ему начинали мерещиться вещи, которых на самом деле не было. И именно тогда происходило самое страшное.
Медленно подняв руки перед собой, я попыталась успокоиться и стала думать.
– Пап, возвращайся к себе. Все в порядке, – начала я, стараясь говорить как можно мягче.
– Демон! – зарычал он и бросился к кровати. Он двигался резко и неуклюже, бормоча что-то бессвязное и невнятное.
– Папа! Нет! – закричала я, пытаясь выбраться из одеяла, которое опутало мои ноги.
Он схватил меня за запястье и потянул на себя. Горячее и зловонное дыхание обожгло лицо.
– Я не позволю тебе забрать меня, – прошипел он, швырнув меня на пол.
Папа сжал мои волосы в кулаке, а коленом уперся мне в шею. Я закашлялась и забилась под его весом, пытаясь дышать.
– Грязный маленький дьявол. Демон! – орал он. Капли его слюны падали мне на лицо с каждым произнесенным словом.
– По… жалуйста, – выдавила я.
Он надавил своей ногой на мою, и послышался страшный хруст. Боль пронзила меня фейерверком –