Змеи считались не только бессмертными, но и «изначальными», так как «рождались» сами из себя, сбрасывая кожу. Змеи лечили и убивали, были символом нескончаемости мира, как Уроборос, сопровождали Великую Богиню, служили ей фамильярами. Например, статуэтки женщины крито-минойской культуры (примерно 1600 г. до н. э.) изображают ее с змеями в руках. Посланники между мирами и охранники богов – как змей Шеши, оберегавший Вишну, – змеи почитались почти во всех регионах мира.
Со сменой матриархата на патриархат произошла и смена божеств. Первоначально могущественные и дарующие жизнь женские божества уступили место мужским, став носителями не благой силы, а лишь разрушающей. Мы знаем многих персонажей, переживших такую трансформацию. Например, в мифах Древней Греции это Ехидна, из прекрасной девушки превращенная в полуженщину-полузмею Зевсом по навету Геры, или Геката, что поначалу описывалась Гесиодом как прекрасная юная богиня, наделенная дарами олимпийцев, а после ставшая буквально ночной ведьмой и служительницей Аида.
Возможно, с Бабой-ягой произошло то же самое. Почему бы и нет?
Пропп говорит, что можно выделить три ипостаси Бабы-яги: дарительница (вручает герою волшебный предмет), похитительница (ворует детей, чтобы съесть) и воительница (с ней сражается добрый молодец, идя к своей цели). Почему она так непоследовательна в поступках?
Разгадка кроется в ее изначальном предназначении – стража между мирами. Подумайте: ведь кто из живых возвращается из мира мертвых? А вот герой сказки возвращается. Как такое возможно?
Дело в том, что Баба-яга не только хранительница границы или покойница. Главным ее предназначением на самом деле является инициация героя.
Посещая Бабу-ягу, герой проходит инициацию через символическую (а иной раз и настоящую) смерть, чтобы приобрести новые качества, стать другим и начать новую жизнь, в которой получит все, чего желает.
Этапы инициации в сказках прослеживаются вполне зримо. Герой покидает родной дом, отправляется в дальний путь и оставляет за спиной все обыденное и привычное. Сюда тем, кем был, он уже не вернется. Дорога ведет героя в лес, в котором обитает Яга, а путешествие в полумраке, а потом и в полной темноте, в пространстве, полном шорохов и неизвестных опасностей, и есть переход из мира живых в мир мертвых.
Инициация подразумевает претерпевание героем мучений – в старинных сказаниях так и есть. Вот пример из сказки «Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня-богатыри».
Названые братья его на охоту ушли, а он настряпал-наварил, чего только душа захотела, вымыл голову, сел под окошечко и начал гребешком кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – становится земля пупом, из-под земли камень выходит, из-под камня баба-яга костяная нога, ж… жиленая, на железной ступе едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает. «Тут мне попить-поесть у Усыни-богатыря!» – «Милости прошу, баба-яга костяная нога!» Посадил ее за стол, подал часточку, она съела. Подал другую, она собачке отдала: «Так-то ты меня потчуешь!» Схватила толкач, начала бить Усынюшку; била-била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела все дочиста и уехала. Усыня очнулся, повязал голову платочком, сидит да охает[22].
Попытку зажарить путника, забредшего к избушке на курьих ножках, можно рассматривать как символическую смерть, которую необходимо пройти, чтобы вернуться в мир. А можно – как обряд перепекания, который действительно существовал в славянских поселениях. Если ребенок рождался слабым и немощным, то его пытались испечь заново, буквально, обмазывая ржаным тестом и помещая в печь, которая символизировала женское лоно, дающее жизнь. Случалось, что такие прогревания даже помогали, если болезнь малыша ими лечилась.
Иногда в сказках герой буквально поступает к Бабе-яге в услужение, обретая новые знания, которые ему обязательно помогут в будущем. Но в итоге либо он убегает от страшной старухи, либо она отпускает его сама – напоив, накормив и вручив волшебный предмет: всевидящее зеркальце, клубок, который всегда укажет дорогу, или гребень, способный превратиться в непроходимый лес и остановить погоню, спасая герою жизнь.
В некоторых сказках Баба-яга появляется словно бы ниоткуда, чтобы оказать влияние на повороты сюжета. Классический пример – записанная А. Н. Афанасьевым сказка «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». В этой же сказке, кстати, выведен образ «чудесной жены», которая помогает мужу-стрельцу:
«Видит жена, что от той охоты весь он измаялся, и говорит ему: «Послушай, друг, мне тебя жалко: каждый божий день ты беспокоишься, бродишь по лесам до по болотам, завсегда мокрехонек домой ворочаешься, а пользы нам нет никакой. Это что за ремесло! Вот я так знаю такое, что без барышей не останешься. Добудь-ка рублей сотню-другую, все дело поправим». Бросился Федот по товарищам: у кого рубль, у кого два занял и собрал как раз двести рублей. Принес к жене. «Ну, – говорит она, – купи теперь на все эти деньги разного шелку». Стрелец купил на двести рублей разного шелку. Она взяла и сказывает: «Не тужи, молись богу да ложись спать; утро вечера мудренее!»
Муж заснул, а жена вышла на крылечко, развернула свою волшебную книгу – и тотчас явились перед ней два неведомых мо́лодца: что угодно – приказывай! «Возьмите вот этот шелк и за единый час сделайте мне ковер, да такой чудный, какого в целом свете не видывано; а на ковре бы все королевство было вышито, и с городами, и с деревнями, и с реками, и с озерами». Принялись они за работу и не только в час, а в десять минут изготовили ковер – всем на диво; отдали его стрельцовой жене и вмиг исчезли, словно их и не было! Наутро отдает она ковер мужу. «На, – говорит, – понеси на гостиный двор и продай купцам, да смотри: своей цены не запрашивай, а что дадут, то и бери»[23].
Ковер получается таким прекрасным, что слухи о нем доходят до самого короля; он приказывает сначала принести ковер к нему, а потом, когда становится известно, кто создал такую диковину, правитель велит «коменданту» предоставить ему стрельцову жену.
«Воротился король во дворец и говорит коменданту: «Слушай! Сумел ты показать мне стрельцову жену – красоту невообразимую; теперь сумей извести ее мужа. Я сам на ней хочу жениться… А не изведешь, пеняй на себя; хоть ты и верный мой слуга, а быть тебе на виселице!» Пошел комендант, пуще прежнего запечалился; как стрельца порешить – не придумает.
Идет он пустырями, закоулками, а навстречу ему баба-яга: «Стой, королевский слуга! Я все твои думки ведаю; хочешь, пособлю твоему горю