Но ты можешь знать: оно есть.
Иногда как гром.
Иногда как ветер.
Иногда – едва уловимый след на снегу.
Может быть теплым, почти незаметным.
Оно живое. И оно с тобой.
Это и есть твоя светосила.
* * *
между строчками, которые пишу,
между вдохами, которыми дышу,
я прихожу и ухожу
прихожу
ухожу
прихо
ухо
жу
Светосила слова
Иногда всё, что у нас остается, – это слово. Но, если оно настоящее, его достаточно. Особенно, если оно пришло из детства. Есть такие моменты, которые остаются навсегда. Как крохотные островки тепла в промерзшей памяти. Помню, посмотрела «Двенадцать месяцев» и фыркнула:
– Цветы зимой? Выдумки.
Папа хитро улыбнулся, надел на меня шубку, взял меня за руку и повел в лес. Снег хрустел под ногами: хрусть-хрусть, хрусть-хрусть… И вдруг – ах! – целая полянка синих-пресиних цветов. Мы называли их подснежниками, хотя позже я узнала, что это были прострелы. Но разве это важно?
Их фиолетовые головки качались на ветру, как маленькие фонарики. Это было чудо. Живое. Неожиданное. Такое, что остается с тобой на всю жизнь. Да, сейчас я знаю: они так растут, под снегом. Но тогда… Тогда мой папа был волшебником. Он был военным, мой папа. Китель. Выправка. Строгий взгляд. Всё как полагается. Но внутри этой армейской оболочки жила удивительно нежная душа.
Он открыл мне вселенную слов. Научил слышать их музыку в тишине. В его тумбочке жили потрепанные томики самиздата.
Строчки, переписанные вечерами украдкой, будто молитвы. Песни Высоцкого под гитару. Хриплые. Честные. Прямые, как выстрел. В них было больше правды, чем в любых торжественных речах. Больше света, чем в праздничных салютах.
Теперь я часто думаю: как он оказался в армии? Наверное, это было неизбежно. Донская кровь. Потомственные военные. А бабушка – учительница русского языка. Она носила свою осанку как корону. И даже я, маленькая девочка, обращалась к ней по имени-отчеству. Представь: она знала самого Розенталя! В их доме слова были как драгоценности. Ими любовались. Их берегли. Ими жили.
Так и рос мой папа: между строевой подготовкой и поэзией, между командой «Смирно» и шелестом страниц. Он оказался в казарме. Но слова остались с ним. А теперь живут со мной. Поэзия для меня как тот зимний лес, куда однажды повел меня папа. Она не придумывает чудеса. Она учит их замечать. В тишине. В снежном дыхании. В шорохе слов.
Поэзия видит то, мимо чего проходят другие. Останавливается. Слушает. И вот он. Свет. В самой обычной тропинке. А поэты – это те, кто умеет читать следы света на снегу. Бродят по жизни с детским трепетом. И вдруг говорят:
– Смотри, как красиво…
Даже в самые темные времена, когда рушатся империи и гремят выстрелы, они находят крошечные искры надежды. Как Ахматова, которая писала:
«Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда…»
Вот в этом вся суть. Стихи растут из боли, потерь, тишины. Они не закрывают глаза на темноту. Они проходят сквозь нее. Как свет через щели в ставнях. Преображают. Переплавляют. Не уводят от боли – помогают ее выдержать.
Для меня поэзия стала прибежищем. Тихим, как закуток в старом доме, где всегда тепло. Когда становилось совсем темно, я брала тетрадь – старую, в клеточку, с загнутыми уголками – и начинала дышать словами. Будто приоткрывая щелочку, впуская воздух в душную комнату. Просто записывала: как падает свет на старую фотографию, как пахнет мамин свитер, как звучит папина гитара в полутемной комнате. Иногда на салфетках в кафе. Иногда только внутри. Словно тихая молитва, чтобы не забыть, кто ты есть.
Так я выживала. Так дышала. Не убегала от боли – проживала ее строчками. Каждая как шов, аккуратно зашивающий разрыв. Иногда дрожащей рукой. Но всегда по-настоящему. Это была моя терапия. Стихотерапия. Мой способ сохранить свет внутри. И знаешь, слова работают. Правда. Необязательно стихи. Необязательно песни под гитару. Иногда самое простое «Ты сможешь», сказанное в нужный момент, согревает лучше, чем любые поэмы.
И вот такие слова становятся опорой. Их можно вспоминать. Создавать. Носить в ладонях, как бусинки. Слова не живут в словарях. Они прячутся в интонации, недосказанности, взгляде. Иногда читаешь стихотворение – и вдруг время будто задерживает дыхание. Какая-то строчка впивается в память, как заноза в ладонь. И ты носишь ее с собой годами, не зная зачем, но не можешь отпустить. Потому что слово живое. У него есть ритм, как у сердца. Паузы, как у дыхания. Вибрация, как у голоса любимого человека. Когда поэзия звучит, тело ее узнаёт. Откликается на ее зов, будто вспомнив что-то давно забытое.
Помню, как папа читал Цветаеву. Тихо-тихо. Едва слышно. В комнате сгущались сумерки, и слова плыли как золотые рыбки. У каждой свой ритм, свое дыхание. Комната задерживала вдох. Слушала. Тело помнит этот ритм до сих пор. Как качались занавески. Как мерцал торшер. Как текли строчки тихой речкой, прямо в сердце. Стихи – это не просто слова на бумаге. Это звук, от которого сердце сначала замирает, а потом начинает биться сильнее. Это правда, которую не скажешь иначе. Поэзия живет не на книжных полках. Она живет под ребрами. Как тлеющий уголек, который не гаснет, пока дышишь.
Язык… Он и, правда, как свет. Передается из рук в руки. Из уст в уста. Бабушкины сказки. Мамины колыбельные. Молитвы в старых церквях. Все эти слова живы. Мы носим их в себе. Слова, что пришептывали у очага. Выводили пером на бересте. Доверяли страницам дневников. Некоторые из них особенные, словно намоленные. Будто кто-то бережно завернул в них частичку своей души и пронес через время для нас. «Светлость». «Лучинушка». «Заряница». Их даже произносить страшно, такие они хрупкие. Но такие теплые, что греют нёбо. Как будто в каждом искорка того, первого света. Того самого, с которого всё началось. Ты говоришь «светонько» и вдруг понимаешь: это не ты говоришь. Это говорит твоя прабабушка, которая знала, как утешить одним словом целый мир.
Язык похож на старинный сад. Каждое слово – как живой цветок. Перестаешь поливать своим вниманием – и оно увядает.
С ним тускнеет и часть мира. Та, которую только это слово