А если не подпишу…
Взгляд у Марата очень «громкий».
Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.
И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.
Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.
— Марат… — Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. — Александра — моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу — ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.
Я пытаюсь высмотреть в его глазах хоть что-нибудь, хотя бы намек на то, что он прислушается к моим словам, поймет, что я права и даже без этой дурной бумажки мне все равно никуда не деться. Это все равно что пытаться убежать с лайнера посреди океана, надеясь вплавь добраться до острова, которого не видно даже на карте.
У меня была последняя надежда — выбраться из страны.
Теперь не осталось и ее.
Я голая и босая, без копейки денег кроме тех, которые кое-где растыканы по карманам и кошелькам. Сколько там? Пара тысяч? Это даже не смешно.
— Ты будешь подписывать, сука, или разговор окончен? — как и не слышит он.
Диана протягивает ручку.
Я беру ее дрожащей рукой.
Что мне делать?
Почему я не могу ничего придумать, когда на кону стоят наши с дочерью жизни?
— Если не подпишешь, — продолжает прессовать Марат, — ты знаешь, что будет дальше. Клянусь, что сделаю все, чтобы за твои грехи ответила твоя дочь. Каждый день ее жизни будет посвящен этому. Ты меня знаешь, Анфиса. Я слов на ветер не бросаю.
Я все знаю.
И все понимаю.
Но рука отказывается подниматься, чтобы поставить проклятый росчерк под документами. Честно пытаюсь, но локоть словно заклинило — ни согнуть, ни разогнуть.
— Алекс! — рявкает Островский, и все его шавки снова шатаются от его ора.
Бывшая бежит ко мне, чуть не спотыкаясь от усердия. Как будто к ее заднице прикручен спидометр, и если она за доли секунды не разовьет достаточную до планки «гипер-услужлива» скорость — Марат отберет все свои обещания.
Алекс хватает бумаги, пытается вырвать их из моих рук.
Я с силой тяну документы на себя.
Она по инерции тянется вперед.
Второй рукой, от всей души и со всей злостью, бью ее по лицу: по щеке, с размахом, со звонким тяжелым шлепком, от которого приятно болит ладонь и покалывает кожа.
Алекс отступает, от неожиданности просто прикладывает руки к лицу и даже не кричит, хоть сквозь пальцы хорошо видна стремительно краснеющая кожа.
— Не прикасайся ко мне, — предупреждаю глухо и категорично. — Даже не смотри в мою сторону.
Алекс возмущенно оглядывается на Марата в поисках поддержки.
А он просто скалится в ответ. Мог бы — встал бы и добавил.
Потому что для него она точно такая же грязь под ногами, как и я.
Разве что я, по какой-то причине интереснее, раз меня до сих пор не превратили в «неприятное воспоминание».
— Марат! — визгливо вскрикивает Алекс.
Вот еще одна самая главная ошибка в ее безупречной стратегии и линии поведения: она не умеет держать удар. Пока все в рамках мирных цивилизованных переговоров — ей нет равных. Но как только ровная накатанная трасса превращается в серпантин — Алекс сносит на первом же вираже. Отключаются тормоза и мозги. И вместо того, чтобы позволить Марату сыграть в заступника — хоть он этого все равно не сделает — она наседает на него всей своей обидой.
— Закройте ей рот, — приказывает Островский, и кто-то из детин за моей спиной хватает Алекс за руки, чтобы согнуть и усадить в кресло.
Ей только и остается что вращать глазами и пытаться понять, почему мне до сих пор не отрубили руки.
— Я хочу видеть дочь, Марат, — стараюсь говорить максимально спокойно, чтобы выглядеть эффектнее на фоне устроенной Алекс истерики. — Хочу убедиться, что с ней все в порядке. Это ничего не стоит для тебя, а для меня решает все.
Даже странно, что он почти сразу соглашается и по его кивку через минуту приводят мою Капитошку.
У нее огромные заплаканные глаза и когда мы притягиваемся друг к другу, словно два бесконечных магнита, я душой чувствую, как плачет моя дочь. Если бы у меня был хоть один шанс выиграть в этой войне — я бы не раздумывая его использовала. Но шансов нет.
Есть только правила, которые я должна принять. Хотя бы для того, чтобы у меня была жизнь и возможность придумать способ сбежать. Теперь уже ни на кого не рассчитывая, ни во что не веря и помня обо всех совершенных ошибках.
— Мамочка, — хнычет Капитошка, — мне стласно.
— Все хорошо, солнышко. — Присаживаюсь перед ней, приглаживаю светлые волосы и целую в кончик носа. — Я больше никуда не пропаду.
— Обесяесь? — шмыгает носом Капитошка и, словно это уже происходит, крепко обнимает меня за шею.
— Обещаю, Капитошка. Мы всегда будем вместе, что бы не случилось.
— А папа? — шепотом спрашивает на ухо. — Он уйдет?
Молча поднимаюсь, втягивая губы в рот до соляного вкуса крови, на весу, криво и дрожащей рукой, подписываю документ и передаю его Диане.
Пока я жива — я буду сопротивляться.
А вот сколько осталось Марату — большой вопрос.
Глава 45: Анфиса
Как ни странно, но после того, как мы с Островским «выяснили отношения», моя жизнь словно вернулась в прежнее русло. Туда, где я была тихой тенью без права голоса и делала все с оглядкой на то, как на этот отреагирует Марат: не разозлится ли, не вынесет ли мозги одним точным ударом?
Изменилось только то, что теперь в нашем доме живет еще и Алекс с Лизой.
Правда, в отдельном крыле, куда мне, к счастью, совсем не нужно ходить.
Но мы все равно регулярно сталкиваемся: то за столом, то у бассейна.
Особенно это заметно по Лизе, которая, кажется, только то и делает, что находит способ застать меня врасплох без свидетелей и показать, на каком месте она вертела мои попытки сделать вид, что их с мамашей не существует.
Сколько времени проходит с того страшного дня?
Почти две недели.
Или больше?
Марат словно продал душу дьяволу: он уже ходит, правда, теперь опираясь на трость, вернулся к делам и с удвоенной силой запустил свои щупальца абсолютно везде. Порой я чувствую его поганые прикосновения даже во сне, хоть у нас теперь раздельные комнаты в разных частях дома, и Марат не рвется требовать у меня исполнения супружеского долга. Я не знаю, смогла бы. Я не уверена даже, что осталась бы жива после этого.
Потому что, несмотря ни на что, я не могу избавиться от воспоминаний той ночи с Рэйном.
Они всегда со мной, даже когда страшно, плохо и противно от очередной порции унижений — я вспоминаю, как мой Дьявол целовал меня, как его руки оставляли следы на моей коже и… оживаю.
Теперь за мной следит не только водитель, но и пара «телохранителей».
У меня отобрали телефон, и чтобы позвонить, мне нужно попросить его у «телохранителя».
Няни у Капитошки больше нет. Да я бы и не согласилась выпустить дочь из поля зрения хотя бы на пару минут. Она всегда и везде со мной: вожу ее на кружки и к логопеду, потом еду с ней в студию, где занимаюсь подготовкой новой ювелирной коллекции. Я бы сказала, что весьма странно, что после всего случившегося, Марат разрешил мне заниматься этим делом, если бы не знала, что он готов на «компромиссы» со своими драконовскими методами, если речь идет о выгоде. А мой ювелирный дом, как оказалось, начал приносить немалые деньги. И замены мне просто не нашлось, хоть Алекс сделала все, чтобы влезть своими грязными ногами даже туда.
Со стороны все это выглядит, словно между мной и Маратом была простая семейная размолвка из тех, которые случаются в каждой, даже идеальной семье двух любящих людей. Мы разбежались, потом сошлись и нашли компромисс.