Одет он был не лучше остальных. Серая рубаха, тёмные штаны, простой кожаный ремень, на ремне ничего не висело, кроме одного маленького ножа. Ни копья, ни лука, ни топора.
— Я сказал, убрались, — повторил он.
Жёлтозубый плюнул, но не на меня, а в сторону и отпустил руку. Двое из прохода сделали по шагу назад. Тот, с крыши, потёр бедро, в которое я ему ткнул шипом, посмотрел на меня и пошёл к стене дома. Тот, что с шрамом, не глядя на них, двинулся ко мне не и встал в шаге
— Опусти, — сказал он мне про копьё. — Или хочешь, чтобы они продолжили?
Я не опустил. Он коротко усмехнулся, одной стороной рта, той, что без шрама.
— Правильно, — кивнул он. — Не верь всему что тебе говорят. Хорошо.
Я смотрел на него и прикидывал. Один глаз. Голос, на который четверо ростков отступили без спора.
— Копьё держишь правильно, — сказал он, кивнув на мою стойку. — Не дёргаешься. Уже лучше половины тех, кого сюда сливают.
Я не ответил.
— Пойдём, — хмыкнул он. — Не стой на проходе, тут долго не живут.
Он развернулся и зашагал, не оглядываясь, последовали ли я за ним. Я простоял пару пульсаций. Жёлтозубый и его трое уже растворились. Площадка опустела. Женщина с ребёнком исчезли с порога. Подростки у стены делали вид, что заняты своим делами. Только мужик на крыше снова сел на край, ноги вниз, и теперь смотрел не на меня, а в небо.
Могу попробовать вернуться по той улице, по которой меня привёл Брен. Но я знал, что в ту сторону одного меня не пустят те же четверо или другие такие же.
Я пошёл за человеком со шрамом. Он привёл меня в закуток между двумя домами и третьей стеной, у которой был разведён маленький костёр. Огонь горел в железной чаше на трёх ножках. Она держала огонь так, что огонь не лез вверх, а грел вбок.
Вокруг чаши лежали два деревянных ящика, перевёрнутых вверх дном. На одном из ящиков сидел старик. Седая голова, лицо в морщинах и руки на коленях. Старик чинил какой-то ремешок. Он поднял глаза на нас, кивнул одноглазому и снова опустил голову к ремешку.
— Присаживайся, — бросил шрамированный, кивая на свободный ящик.
Я сел, но не на сам ящик. Опустился на корточки рядом с ним, чтобы можно было сразу встать. Копьё положил поперёк колен. Мешок снял с плеча и поставил перед собой, между ступнями, так, чтобы любой, кто потянется к мешку, сначала упёрся в моё колено.
Одноглазый это заметил. Уголок рта у него снова дёрнулся, той же половиной лица.
— Грамотно, — произнёс он. — Меня зовут Скалец.
Я кивнул, имя своё не назвал. Не знал, как с этим тут принято, и решил, что лучше промолчать, чем сделать неправильно. Скалец молча достал из-под ящика глиняную флягу, плоскую, заткнутую тряпкой. Выдернул тряпку. Понюхал. Протянул мне.
— Пей, это не яд. Я тебя и без яда положил, если бы хотел.
Я не взял. Он поставил флягу на землю между нами.
— Хочешь — пей. Не хочешь — не пей. Дело твоё.
Скалец достал из-за пазухи кусок чего-то тёмного, завёрнутого в тряпицу. Развернул. Мясо. Отломил половину, положил на тряпицу рядом с флягой.
— Это тоже твоё, — хмыкнулу он. — С деревни, что ли? Я по копью понял. У вас там копья делают тяжёлые. Потому что у вас плиты и узкие проходы, и копьё нужно такое, чтобы его не выбили и чтобы оно прошибало шкуру.
Он говорил, а я слушал и думал. Это то, что знает любой человек, проживший достаточно долго рядом с теми, кто приходит из руин. Взгляд скользнул к фляге. Мясо бы я поел, а то последний приём пищи у меня был два дня назад. Да и воды бы попил после того как целый день под солнцами жарился.
Зерно заскребло, и копчёное мясо рядом со мной пахло так, что слюна сама пошла под язык. Взглянул на Скальца и прикинул. Если бы хотел убить — убил бы. Ему нужен разговор. Мне предложили еду и воду. Отрава? Слишком сложно для таких, как они.
Потянулся и отломил маленький кусок, чтобы было видно, что я не голоден до неприличия. Положил в рот. Прожевал медленно. Мясо было жёсткое, солёное и по-настоящему, копчёное на дереве.
Зерно отозвалось.
— Откуда? — спросил Скалец.
— С дальней деревни, — ответил я.
Он усмехнулся обеими половинами лица.
— Хорошо. Не говоришь — не говори. Зачем отказался от школы?
Я подумал, как ответить, чтобы не сказать ничего лишнего и при этом сказать что-то.
— Не хочу до смерти, — ответил я ему то же, что Сейне.
Скалец качнул головой.
— Ты не первый, кого это слово зацепило. Большинство глотает и идёт. Ты не проглотил.
Кивнул.
— Какая ступень?
— Десятая.
Он посмотрел на меня внимательно. Его энергия давила на меня, тоже стадии Ростка и сильнее тех четверых.
— Десятая в твои сколько? — спросил он.
— Пятнадцать.
— Хм.
Это «хм» было длинное. Он смотрел на меня и складывал увиденное.
— Кто учил держать копьё?
— Командир охотников.
— Имя?
— Не скажу.
— Не скажешь, — повторил он. — Хорошо. Видно, что учил не зря. Ты только что от четверых не побежал и даже вступил в бой. Это не каждый на Ростке сделает. Может потому что умнее или…
Старик у костра что-то промычал, не поднимая головы. Я слушал всё это и думал. Скалец говорил спокойно, и в его словах были две вещи. Первая — он действительно понимал, что я делаю и почему. Вторая — он этого не скрывал. Он чего-то хочет, осталось узнать что.
Я отломил ещё мяса, чуть больше и пожевал. Скалец говорил со мной как с человеком, а не как с шалком, мусором или товаром. И от этого у меня в груди что-то отпускалось. Неделя ожидания, чтобы попасть в город и оказаться тут. Усталость давила сильнее любого Ростка.
— Зерно у тебя битое, — сказал Скалец вдруг. — Я вижу.
Я поднял на него глаза.
—