Количество людей, что выходили против в меня только росло. От двух к четверым. В первый раз меня свалили за три пульсации. На четвёртый день — за шесть. На седьмой — я успел ткнуть одного локтем в горло, выбить второму колено сбоку и упасть только под третьим, который зашёл сзади. Карн поднял руку и сказал, не глядя:
— Вот! Именно про это я вам и говорю.
Для Карна это была почти похвала, и я её взял, как берут кусок мяса после долгого голодного дня. Не от радости, а от голода.
— Да он же… — Сарн попытался, что-то сказать.
— Ты, — указал он на него. — И вы пятеро выходите.
После этого Сарг больше не упоминал на уроках Карна, что я деревенский, который нарушил правила и купил себе место в школе. В какой-то момент я даже перестал замечать его постоянные уколы в мою сторону.
После таких дней я падал на койку и не помнил, как разулся. Рёбра ныли так, что я не мог лечь на правый бок. Скула с левого края не сходила неделю. Сарн каждый раз попадал туда мечом плашмя, как будто специально метил по уже разбитому.
И всё-таки на второй неделе тело начало отвечать.
Синяк, который должен был держаться семь дней, сходил за пять. Дыхание у меня на уроке Карна перестало кончаться раньше, чем заканчивался бой. Кожа на руках стала плотнее, и я понял это, когда Бранн в очередной раз ударил меня плашмя по предплечью, и я не охнул, как охнул бы неделю назад. Зерно сбивалось всё так же, но теперь оно не захлёбывалось от каждого рывка.
К концу второй недели Бранн остановился рядом со мной у стойки, когда я разглядывал тренировочные мечи. В моей голове уже давно созрел план. Мне нужен один такой, чтобы я мог заниматься с ним сам вечером и утром. Созерцание пошло куда проще и теперь не отнимало столько времени.
— Хочешь меч? — спросил он, не глядя.
— Хочу, — ответил честно
— Зачем?
— Учиться.
Он повернул ко мне голову.
— Учиться один?
— Да.
— Хм.
Постоял. Снял со стойки тот же средний деревянный, которым я работал на уроках, и протянул мне рукоятью вперёд.
— Возьми. Если поймаю на том, что ты этой палкой кого-то в комнате тронул, я тебя на уроке завтра поставлю напротив себя. Потом ты неделю у лекарей будешь думать о своей ошибке. Понял?
— Понял, — кивнул я.
— Свободен.
К концу третьей недели я уже не считал, как проходит мой день. После занятий я не умывался со всеми, а тренировался. Потом ледяная вода из кадки и сон. Вставал задолго до колокола и шёл тренироваться. Тавр на меня матерился сквозь сон. Варис один раз приподнял голову и сказал тихо «небо ему в помощь», после чего отвернулся к стене.
Эстер по-прежнему не подходил ко мне. Но на третьей неделе, в конце урока, когда я уже закрывал круг и собирал внимание обратно в тело, шаги за спиной остановились. Не за полшага, а ровно за моей спиной. Одна пульсация. Вторая.
Он молчал.
Кожа у меня пошла горячими толчками от затылка вниз. Я не повернулся и не открыл глаза. Дышал так, как дышал, и держал плечи опущенными, чтобы он не увидел, как стянуло шею.
Шаги пошли дальше. После этого я решил, что созерцание буду практиковать ещё во время еды и умываний.
* * *
Меч поначалу не слушался. Кисть у меня всё равно тянула вес туда, где должно было быть копьё. Каждое движение я повторял по двадцать раз, а то и по тридцать. Смотрел на свою тень и видел, как она дёргается там, где должна идти плавно. Возвращал руку, куда нужно, и шёл дальше.
Запястья ныли так, что я не мог шевелить руками. Пальца просто не слушались меня, поэтому я держал их почти всё время в кулаках. Я не останавливался, хотя хотелось. Продолжал выжимать из себя всё на что способен.
В один день я заметил результат своих тренировок. Я начал проигрывать в семи из десяти спаррингов у Бранна. Никто этого даже не заметил, но мне было плевать. В тот день я даже не чувствовал боли. Вот он рост, но я не радовался, а лишь сильнее вкладывался на каждой тренировке: на своей и школы.
Тело тянулось за зерном, и тянулось всё ровнее. К чему? Переходу на новую стадию? К Ростку? Я загнал эту мысль глубоко. Слишком рано, чтобы об этом думать. Но она там сидела и никуда не собиралась уходить.
Однажды вечером после ужина в столовой стояла та усталая тишина, которая поднимается над миской, когда у человека уже нет сил на разговор, а есть надо.
Я ел молча. Каша с куском, к которому я даже не приглядывался. Хлеб ломал кусками и запихивал в рот. Отхлебнул травяной напиток и замер. Почувствовал как зерно отреагировало на него. Неужели они что-то добавили, чтобы помочь нашему источнику и телу? Тут же выпил залпом.
Рядом сидел Тавр и смотрел на меня сбоку, опершись локтем о стол.
— С тобой вообще поговорить можно? — спросил он наконец. — Или ты теперь разговариваешь только с мечом?
Я прожевал.
— Можно.
— Тогда говори, — кивнул он мне
— О чём? — поднял бровь
— Вот об этом я и говорю.
Варис сидел напротив, не поднимая глаз от куска коры, который у него теперь лежал на коленях. Палочка с заточенным концом ходила по коре короткими черточками. И тут он решил что-то сказать:
— Отстань. Он делает то, что должен.
Тавр фыркнул и подвинул миску к себе.
— Все делают.
Варис поднял голову.
— Нет. Мы делаем то, что нам сказали. Он делает больше.
Тавр свёл брови. Поглядел на Вариса, потом на меня. Кашлянул, как кашляет человек, у которого застряло слово.
— Мы выросли в городе, — Варис говорил так, чтобы услышали только мы. — Нам энергию неба вбивали с детства. Кто-то ходил к наставникам, другие слушали родню. Кто был поумнее, стоял у тренировочного