Открыл рот от того, что только сейчас понял. Девушки тоже лишились начальных вкладов, но как? Что они то сотворили? Или это из-за нас? Тавр у моего плеча сжал пальцы на подстилке так, что под ногтями побелело.
— Кто пройдёт сегодня, — сказал Эстер ровно, — получит полтора месяца, чтобы научиться держать новую стадию, открыть первые гнёзда и не убить себя техникой. Кто не пройдёт… — Он не закончил сразу. Постоял пульсацию. — … тот останется тем, чем был. Листом, которому не хватило сил стать чем-то большим.
Эстер поднял крышку шкатулки, и в зале как будто стало темнее. Внутри, в гнёздах лежали пилюли. Тёмно-янтарные, с тонкой полупрозрачной оболочкой. Сквозь оболочку было видно, как внутри пилюли что-то мерцает. Неровными короткими толчками, будто там кто-то ещё дышит. От шкатулки тянуло двумя запахами одновременно: горькой травой и железом, тем самым, который я знал как вкус собелии.
Запах ударил в нос, и я почувствовал, как зерно у меня в груди дёрнулось ему навстречу. Я думал о том, сколько стоит то, что я сейчас вижу. Если в одном сером тридцать серых. А у этого ядра узла как тогда? Тоже тридцать зелёных за одно или больше? А в этом ящике их лежало два десятка…
В груди прошла мелкая злость. Не на Эстера, а на всё то, что отделяло меня от этой шкатулки последние пять лет жизни.
— По одному, — сказал Эстер. — В порядке, в каком я назову. Я подойду и дам вам пилюлю. Потом вы пытаетесь прорваться, слушайте мой голос и советы. Не двигаетесь и не разговариваете.
Тавр рядом коротко выдохнул носом. Эстер прошёл вдоль круга и остановился у первого парня. Имени я его не запомнил. Всё, что знал — он тихий, не примкнул к Сарну, очень худой и с длинными руками.
Ему положили пилюлю ему на язык. Парень закрыл рот. Эстер опустил ладонь ему на грудь.
— Дыши.
Тощий вдохнул. Зерно у него внутри откликнулось коротким светящимся теплом, я почувствовал его издалека. Эстер надавил пальцами. Тощий задрожал. Дрожь пошла по плечам, по шее, потом по лицу, и красное родимое пятно за ухом у него стало почти чёрным.
Кровь пошла из его носа на третьей пульсации. На пятой он осел вбок и не смог удержать спину.
— Нет, — произнёс Эстер тихо.
Кайр шагнул вперёд, подхватил парня за плечи и положил аккуратно на подстилку. Двое в серых накидках у стены не двинулись. Эстер уже двигался ко второму.
Этот был покрепче. На седьмой пульсации что-то почти получилось. У него под рёбрами на короткий момент стало плотнее, и Эстер задержал руку. Потом сорвалось. Зерно собралось и провалилось внутрь себя. Парень открыл рот, чтобы вдохнуть, и не вдохнул.
— Провал, — мотнул головой учитель.
Третий не дошёл до седьмой пульсации. У него зерно сорвалось на третьей, он скрутился пополам, и его вырвало на собственную подстилку. Один из серых у стены наконец двинулся и забрал тощего волоком. Подстилку вытерли тряпкой за две пульсации и положили новую.
Зал держал тишину. Никто не сказал ни слова. Я смотрел на Тавра краем глаза. Парень смотрел в одну точку перед собой и в этой точке у него собирался кулак, который он сжимал у себя в животе.
Эстер направился к девушкам.
— Лиара, — кивнул он.
Девушка поднялась с подстилки спокойно. Эстер положил пилюлю ей на язык, она опустилась и поклонилась учителю.
— Дыши, — кивнуло Эстер.
Лиара вдохнула.
Я смотрел на её лицо и видел, что она белеет. Не от страха, кровь у неё ушла внутрь, и это была работа, а не паника. Челюсть у неё сжалась так, что в углу скулы коротко дёрнулась жила. Эстер опустил пальцы ей на грудь. Надавил.
Зерно у Лиары откликнулось медленно. Не рывком, как у первых, а длинно, ровно, как поднимается тяжёлая волна. Третья пульсация. Четвёртая. Пятая. Не сбилась ни одна. На седьмой Эстер надавил сильнее.
Лиара побелела ещё сильнее, до синего у губ, и не выдохнула. Продержалась через момент, когда обычно ломаются. Веки сжались сильнее и я увидел, как под ними медленно двигались глаза. Она смотрела куда-то внутрь себя, в то место, где Эстер сейчас работал.
На десятой что-то сдвинулось. Я почувствовал это всем телом. Зерно у Лиары перестало быть зерном. Эстер убрал пальцы и кивнул.
— Есть Росток.
Зал коротко выдохнул.
Лиара открыла глаза. Лицо у неё всё ещё было синеватое, но уже не неподвижное. Кровь возвращалась медленно, на щеках выступил её ровный цвет. Девушка посмотрела на меня и дёрнула уголком губ. В её взгляде я увидел не радость и не торжество. Спокойствие.
Я кивнул ей. Она ответила тем же.
— Тавр!
Парень у моего плеча вздрогнул, но не показал. Эстер подошёл к нему и положил пилюлю.
— Дыши.
Парень стиснул челюсти.
Я видел эту его манеру, он тянул силу так, как охотник тянет тушу, через плечо, упираясь в землю. Эстер уже говорил ему это однажды, и Тавр ничего не изменил. Я ему десятки раз повторял. Только поэтому он и может держать новое созерцание всего сто пульсаций, потом срывается в привычку, а тут сразу с неё начал.
Зерно у него дёрнулось рывком и пошло наверх. На второй пульсации сорвалось. Тавр сжал зубы и продавил снова. На третьей зерно отозвалось горячим пятном.
— Не дави, — приказал Эстер.
Тавр не услышал. Он давил как мог. Зерно у него на четвёртой собралось в комок и почти прорвалось. Почти… потому что Тавр в этот момент сделал последнее лишнее усилие, и комок этот разорвался по краю.
Кровь пошла у него изо рта, но он проглотил её.
— Нет, — выдохнул раздражённо Эстер. — Слишком грубо. Слишком жадно. Сосуд держал, а ты ему помешал.
Тавр поднял глаза. В них стояло не разочарование, а ярость на самого себя, та самая, которую я видел у себя в первое лето в руинах, когда не мог поднять копьё под нужным углом. Парень сжал костяшки и упёрся взглядом в пол.
— Варис.
Эстер стоял рядом с нами, а я думал, что за порядок он выбрал. Перевёл взгляд на Вариса и кивнул. Почему-то мне казалось, что у него всё получится. У Вариса созерцание всегда шло аккуратно, и держать себя он умеет.
Парень принял пилюлю, учитель