Более того, я стал участником игры под названием «кого ты любишь больше?»
Один родитель говорил:
– Он плохой человек. Его любить не надо. Будешь плохо себя вести, отправлю к нему жить.
Второй родитель утверждал:
– Да она сумасшедшая. Забудь о ней. Люби меня, я же твой отец, понимаешь?
Понимаю, папа (или мама).
Но почему нельзя любить обоих?
И ещё раз. Это важно: если родители постоянно делают всё через силу, игнорируют твои желания, мечты, чувства, на выходе получается взрослый человек, у которого просто нет слуха к себе. Я сам задал себе вопрос «чего я хочу?» уже тысячи раз. И чаще всего шёл от обратного: что мне точно не нравится? Так и разбирал по кусочкам, что, может быть, моё.
Было бы круто, если бы родители с самого детства не делали из детей послушных исполнителей. А потом, в восемнадцать, не говорили: «Всё. Ты свободен. Иди, живи как хочешь». Вам не кажется это странным? Может, лучше давать свободу выбора с самого начала? Просто вопросы вслух.
Отец
Когда я приезжал к отцу, он иногда оставлял меня одного дома и уезжал к друзьям, выпивать или к проституткам. Так он, видимо, проявлял свою «любовь». Тогда я злился на него за это. Долгое время обида накапливалась не только за поступки, но и за общее ощущение, что он просто был «не с нами».
Я действительно верил: когда мне было по-настоящему плохо, когда я нуждался в защите и поддержке, ни его, ни мамы рядом не было. Когда меня унижали и били в школе, когда я лежал в кровати и мечтал не проснуться, когда я ненавидел себя каждую секунду, я думал, что они должны почувствовать, увидеть, понять. Но они будто не замечали.
И здесь важно признаться себе в одной очень неприятной вещи: они действительно могли не знать. Я ведь молчал. Я не рассказывал о проблемах в детском саду, в школе, о своей ненависти к себе и к жизни. А потом обижался на родителей за то, что они не спасли меня. Внутри был запрос на то, чтобы они что-то поняли сами, без слов, но я не давал им даже шанса.
Примерно с двадцати до двадцати восьми лет я почти не общался с отцом. Я как будто внутренне вычеркнул его: раз тебя не было в моей жизни, значит, и сейчас не нужно. Я поставил точку. Но однажды, когда мне было двадцать восемь, в процессе работы с психологом я выполнил простое упражнение, и оно стало поворотным моментом.
Диалог был примерно такой:
– Психолог: Когда впервые появилось это тяжёлое состояние?
– Я: В пятнадцать лет.
– П: Что ты чувствовал сначала?
– Я: Агрессию.
– П: А потом?
– Я: Усталость, потом грусть и печаль.
– П: А чего тебе тогда не хватало?
– Я: Общения, поддержки.
– П: Чьей именно?
И в этот момент я буквально застыл. В теле мощный импульс, будто разряд. А в голове возник чёткий, однозначный крик: отца. Мне не хватало отца. Я вначале не мог даже произнести это вслух. Это стало большой неожиданностью для меня.
Тогда я осознал: я был на него в обиде не потому, что он что-то сделал, а потому, что его просто не было, а я даже не дал ему возможности быть. Он мог быть рядом, мог попробовать, но всё это рубилось на корню, в том числе и со стороны мамы. Любая его попытка сблизиться, проявить себя как родителя, немедленно наталкивалась на стену: критику, упрёки, обвинения – либо в его сторону, либо в мою, если я поддерживал контакт. В результате я сам внутренне закрылся от него.
Позже я всё-таки решился. Мы поговорили. Он извинился. Я рассказал, что чувствовал. Мы не стали друзьями, у нас не появилась магическая близость. Но появилась связь. Простое человеческое общение. Спокойствие. Ниточка. Это было уже не молчание.
Я не хочу давать советов, но сделаю маленькое отступление. Если ты сейчас злишься на кого-то за то, что он не поддержал тебя, не помог, не понял, задай себе вопрос: знал ли он об этом? Люди не читают мысли. Даже близкие. Даже родители. Да, говорить страшно. Но если всё держать внутри, оно начнёт тебя разрушать. Я знаю это слишком хорошо.
В рамках той же сессии психолог предложил мне одно упражнение. Оно показалось простым, но на деле оказалось очень мощным. Мне нужно было закрыть глаза и представить себя, того самого Илью, которому пятнадцать лет. Зажатого, молчаливого, забитого. Того, кого били в школе, кто не мог никому ничего рассказать, кто не умел защищаться и не хотел драться. Я должен был «встретиться» с этим подростком и начать с ним разговор: взрослый Илья с юным Ильёй.
Мне нужно было объяснить ему, что произойдёт дальше, если он продолжит молчать. Рассказать честно и прямо, к чему приведёт его тишина. Я начал говорить: «Если ты будешь всё держать в себе, если не расскажешь взрослым, что с тобой происходит, то ты пройдёшь через десятилетнюю депрессию. Ты будешь заедать боль, тебя накроют одиночество, апатия и самоненависть. Ты будешь спать по два часа в сутки, бесконечно себя критиковать, терять друзей и ощущение себя».
Этот внутренний диалог стал для меня чем-то большим, чем просто упражнение. Я как будто впервые стал рядом с тем Ильёй, который так давно просил поддержки, но её не получал. Не потому что её не было, а потому что он не мог позволить себе попросить. Я рассказывал ему о последствиях, о том, как он может поступить по-другому, что можно и нужно говорить о своих чувствах. Что можно просить помощи. Что молчание – это ловушка.
После этого моя жизнь не перевернулась за одну ночь, но стало немного легче. Я почувствовал, что внутри, где-то глубоко, этот пятнадцатилетний Илья был услышан. Он получил ответ, которого ждал. Нашёл поддержку, которой когда-то так не хватало. И это дало мне ощущение завершённости, пусть и частичное. Я больше не чувствовал, что всё это было зря.
Китай
Я не берусь ставить себе диагноз. Пусть это будет просто «депрессия» в кавычках. Добавим немного драмы: «Депрессия» звучит гордо. (Шутка.) На самом деле всё началось примерно в пятнадцать лет, а к восемнадцати моё состояние уже стало стабильным, стабильно тяжёлым.
В восемнадцать я уехал учиться в Китай. Семь