— Вот! Вот! — почти выкрикнул Фома. — Они хотят, чтобы я стал Дмитрием.
— Мы все это понимаем, но…
— Что «но»? Вы это сидите и обсуждаете. Вы серьезно? Серьезно⁈ — рявкнул Фома. — Или в вас закрались сомнения относительно моей, да и вашей судьбы в том случае, если мы так поступим?
— Это если ваш брат победит. — ровным тоном произнес Кантакузин. — А если нет?
И из зала посыпались одобрительные возгласы.
— Золотой дракон — очень опасное существо. Очень. Я ума не приложу, как все произойдет, но у меня предчувствие… и в этом конфликте я бы на Мехмеда не ставил. А все, кто меня знает, должны осознавать — предчувствие меня еще ни разу не подводило.
Возражать никто не стал.
У Фомы действительно было удивительное чутье на неприятности. И если он так говорил, то следовало его послушать. Кроме того, эпитет «золотой дракон» порой гулял по кулуарам, но вот так — считай официально, не применялся.
И это было странно и страшно одновременно.
В комнату залетела крупная навозная муха, и все уставились на нее, отслеживая взглядом. Раздраженно. Особенно когда она смела приближаться к фруктам, что лежали для гостей и вину в кувшинах.
— Я хочу вам напомнить то, что случилось под стенами этого города. Дмитрий думал, что султан его поддерживает. Но Мурад рассудил иначе и прислал кадия с парой сотней войск к Константину.
— Мы помним. — ответил Кантакузин.
— И что это значит? — спросил Феодор.
— Это значит только то, что Константин понял Мурада быстрее и точнее, чем мы с Дмитрием. И я до сих пор не могу понять, как так вышло.
— При всем уважении — это давняя история. С тех пор многое изменилось.
— А что изменилось? После Дмитрия случился Афон. И опять мой брат использовал султана как палку для битья. Это не просто везение. Возразите мне, если сможете, но я не верю в то, что сие просто удача. Так не бывает.
— Константин просто умен, — осторожно произнес Феодор.
— Просто умен. Какая прекрасная фраза. — нервно фыркнул Фома. — А вам не кажется, что вы упустили одну очень важную деталь?
— Какую? — напрягся Мануил.
— Мой брат еще и жесток. Просто жесток. И ему плевать на происхождение того, кто посмел выступить против него. Он родную кровь пролил без малейшего сожаления. Вы думаете, что он кого-то из вас пожалеет? — ехидно усмехнулся Фома.
— Он всегда был осторожен. — возразил Мануил. — Даже после своего преображения.
— Помните Никифора? — расплылся в натурально злорадной улыбке деспот. — Помните. По глазам вижу. Помяните мое слово — это еще славный исход. Брат был осторожен не из-за доброты и человеколюбия, а потому что сил не имел. Сейчас же… — он покачал головой. — Но дело ваше.
Снова тишина.
Фома четко и однозначно высказался. Прямо заявив, что выступать против брата не станет. И им это не понравилось.
Деспот же, хмыкнув, добавил:
— Вы бы еще о налогах подумали.
— О каких? — спросил кто-то тихо.
— О тех, которые мы с подачи Метохитеса уже год живем. Помните, как мы все ругались, когда он это делал. А что сейчас? Поступления увеличились в двое — в трое просто за счет собираемости. У кое-кого и того больше. И народ не ропщет, ибо берем мы мало, и для хозяйства сие не так чтобы и тяжело. Помните? — повторил он свой вопрос.
Ответа не последовало.
— Чего притихли? Дань, видите ли, заплатили из денег Дмитрия, не отдав их вам! Вы с ума сошли⁈ Что⁈ Нарываетесь на того, кто сделал для вас столько всего, и в состоянии вас буквально в порошок перетереть. Зачем? Ради чего? Жадность глаза застит?
— Мы не это имели в виду… — потупившись произнес Феодор.
— А что?
Кантакузин остановил Раулеса жестом и вышел вперед.
— У вас дурное предчувствие?
— Да. Если свяжемся с венецианцами — погибнем. Все до единого.
— А… хм…
— И да, вот еще. — перебил Мануила деспот. — Постарайтесь завершить все свои дела с ними. Золотой дракон никогда ничего не забывает и не прощает. Насколько же я слышал — Венеция для него вопрос чрезвычайно болезненный. Он им не может простить тот день, когда они организовали и привели войско крестоносцев под стены Константинополя.
— А что мне передать байло? — тихо-тихо спросил Раулес.
— Ничего из того, что мы тут обсуждали. Просто вырази нашу благодарность за заботу и скажи, что, к сожалению, в настоящее время мы не нуждаемся в дополнительных деньгах.
— Он не отстанет.
— Я верю в твою стойкость…
На этом встреча и завершилась.
Ничем.
На первый взгляд. Но на деле — большим психологическим сдвигом осознания последствий. Личных. И каждый уходил с мыслью: а готов ли он рискнуть всем ради венецианских денег?
Кантакузин выходил последним.
Задумчивым.
Словно хотел что-то сказать, но не решался.
— Мануил, — окрикнул его деспот, когда он уже был в дверях. — А вас я попрошу остаться.
Тот молча кивнул и словно нехотя подошел.
— Прочти, — буркнул деспот, протягивая ему сложенный лист.
'Брат, до меня дошли слухи, что к вам зачастили венецианцы с проказами. Я уверен, что ты справляешься. Но если понадобится помощь — пиши. Сразу. Не жди.
К.'
— Когда пришло это письмо? — осторожно спросил Мануил.
— Утром.
— Он знал о нашей встречи?
— А есть сомнения? Это, — Фома взял листок и потряс им, — предупреждение.
— Вы ему расскажите?
— О предложении Венеции?
— Да.
— Разумеется. Но не переживайте. Он уже все и так знает. И ждем, как мы отреагируем. Так что будьте любезны приглядеть за этим малолетним д… — скривился Фома, сдержавшись от оскорбления Раулеса. — Он может нас всех подставить…
Часть 1
Глава 8
1451, сентябрь, 19, Константинополь
Звук шагов нарастал.
Достаточно тихий, но регулярный. Практически как метроном, если бы, конечно, здесь о нем что-то знали.
Наконец, двери распахнулись, и на пороге оказался император.
— Доброго дня, — вполне доброжелательно произнес он, обращаясь к музыкантам.
Вошел.
И начал вдумчиво осматривать стоящих перед ним людей.
— Как вам новое