Второй закон вводил еще один интересный механизм. Скотский в своей природе, но от того не менее опасный и продуктивный. Он сводился к тому, что любой, чья вина доказана по статьям, связанным с коррупцией и организованной преступностью, обязан был сотрудничать со следствием. То есть, сдавать своих. Если же он этого не делал, то имелась возможность законно все имущество его семьи обратить в доход державы.
Всего имущества.
Вообще.
Даже того, которое они заработали честно.
То есть, формально их должны были раздеть донага и выгнать «на мороз» в буквальном смысле слова. И супруга или супругу, и детей, и родителей, и братьев с сестрами.
Удобно?
Ужасно удобно.
Опять же не самим фактом применения, а угрозой обнуления благосостояния семьи. Что должно было сделать уважаемых людей весьма говорливыми в случае задержания.
В теории.
Константин не верил в то, что коррупцию можно победить. Нет. Идеалистом или наивным он не являлся. Он стремился эту болезнь не победить, а лишь снизить ее тотальность до приемлемого уровня. Рассчитывая на то, что вкупе с подобными мерами и личной ответственностью за все на государственном уровне это должно дать положительный эффект.
Наверное.
Или не дать. Но бездействовать и уповать на чудо было непозволительной роскошью…
* * *
Фома Палеолог стоял у окна и наблюдал, как по двору шел садовник. Тот же самый, что и тогда, во время первой и самой сложной беседы с архонтами. Только теперь в теплом плаще, потому что февраль был полон холодных ветров.
В дверь постучали.
— Венецианцы, — тихо произнес слуга, словно бы боясь реакции деспота.
— Пусть подождут час. Скажи, что я занят. И напомни мне, когда время будет подходить.
— Все сделаю.
Фома проводил взглядом. Постоял еще немного у окна. Допил свой бокал разбавленного вина, теплого, со специями. И разместившись поудобнее в кресле решил почитать.
Одиссею.
Неожиданный выбор, но… он давно хотел.
В таком виде венецианцев деспот и принял. Камерно, уютно, за чтением.
— Зачем вы пришли? — с усталым видом поинтересовался Фома, перебивая гостей сразу, и не давая им озвучить ритуальные формулы приветствия.
— Кхм… — поперхнулся байло. — Венеция вновь обращается к вам с дружеским словом.
— Дружеским? — с каким-то неуловимым оттенком издевки переспросил деспот.
— Республика обеспокоена угрозами вашим землям.
— Я ценю ее обеспокоенность, — равнодушно произнес Фома, переворачивая страницу.
— Вы так спокойно об этом говорите? Мехмед победил Орхана и готовит войну против вашего императора. Вы — следующие. Это все вопрос месяцев если не недель.
— Допустим. — чуть зевнув, кивнул Фома.
— В этой ситуации мы хотели бы заверить вас, что Республика готова к более решительной поддержке ваших земель.
— Это какой же? — спросил деспот.
Байло протянул ему свиток.
Фома даже не шелохнулся. Поэтому венецианец был вынужден пройти вперед и положить свиток на столик. А потом отвечая на невысказанный вопрос:
— Там предложение. Письменно. Венеция предлагает защиту: войска, флот и деньги.
— А что в обмен?
— Признание ее особенной роли в этой земли.
— Я почитаю, — словно бы нехотя ответил Фома. — Сейчас я немного занят. Одиссея. Очень рекомендую вам. Очень.
— Понимаю, — вежливо поклонился байло. — Но положение крайне серьезное. Ваш брат, при всем уважении, предельно занят Константинополем. Если Мехмед нанесет удар, а он его нанесет, кто вам поможет?
— Брат. — спокойно и без тени сомнения произнес Фома.
— Брат ваше едва ли сможет вам помощь.
— А Венеция, значит, сможет? — едва заметно улыбнулся он.
— Венеция сможет.
— В обмен на признание ее сюзереном, а себя ее вассалом.
— Мы предпочитаем говорить — союзники.
Фома усмехнулся.
Не зло, не насмешливо — устало.
— А что я с этого получу? Не Пелопоннес, а я.
— Вам мало защиты?
— Если бы вы были способны кого-то защитить Салоники бы не пали. Нет. Это пустые слова. Мне нужно что-то реальное, что-то что можно пощупать.
— Деньги. — чуть пожевав губы, произнес байло.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч дукатов сразу. И сто тысяч после подписания окончательного договора и размещения наших гарнизонов.
— Сто пятьдесят тысяч.
— Это очень большая сумма. Очень!
— Это просто смешная сумма, — фыркнул Фома. — Особенно для того, что вы у меня просите.
Байло нахмурился.
Переглянулся со своим спутником и осторожно спросил:
— Я не уверен, что правильно вас понял. Вы… вы торгуетесь?
— А разве вы пришли не торговать? Точнее меня покупать.
— Мы пришли с предложение.
— Вот я его и обсуждаю. — оскалился Фома, в глазах которого сверкнуло что-то недоброе.
Венецианцы переглянулись вновь.
Это была не та реакция, на которую они рассчитывали. Совсем не так…
— Назовите вашу сумму. — наконец, осторожно, практически трепетно произнес байло.
Фома посмотрел на них внимательно.
Хмыкнул.
Положил книгу на стол, не забыв про закладку. Странную. Ее подарил ему брат, Константин. Кованая. С одной стороны, большая литера «омега» — в серебре, а дальше четверостишье серебром по ультрамариновому фону.
Нам чужды безумие, ярость и крик,
Мы держим контроль над собой.
И каждый удар наш — рассчитанный миг,
И каждый приказ — как закон[2].
На латыни.
За кадром осталось то, сколько сил потребовалось Константину, чтобы перевести этот текст, сохранив ритм, рифму и смысл. Но он это сделал. Фома же, он получил просто подарок со смыслом. Со многими слоями смысла, впрочем, как обычно.
Байло скосился на эту закладку.
Прищурился, пытаясь разглядеть надпись. Фома же взял бокал с вином. Отпил немного. И еще чуть помедлив, словно оценивая собеседников, произнес:
— Миллион.
— Простите?
— Миллион дукатов. Звонкой монетой. До начала любых действий с моей стороны.
Байло нервно выдохнул и переглянулся со своим помощником. А потом несколько неуверенным тоном произнес:
— Это… это бюджет королевства за год или даже за несколько лет. Это просто невозможно. Мы не в состоянии вам столько заплатить.
— Если вы так бедны, то зачем морочите мне голову и тратите мое время? — с явным раздражением спросил Фома.
— Простите. Но… а почему такая большая сумма?
— Это самый минимум, который я готов взять.
— Вы можете объяснить?
— Зачем? Если у вас нет денег, то какой