— Что догматически⁈ — выкрикнул Ален.
— Константин не идет против догм, он, наоборот — спрашивает за их исполнение… спрашивает за то, чтобы ими соответствовали. И целибат вызывает чисто канонически ОЧЕНЬ много вопросов. Мы все к нему привыкли, но я когда прорабатывал возможные ответы, пришел к парадоксальному выводу: целибат прям противоречит канону.
— ЧТО⁈ — ахнул Ален.
— Публично я это этого, конечно, не скажу, но — это факт. Я, честно говоря, вообще не понял, как его смогли принять при прямом высказывании отцов церкви на этот счет.
— Вот… — устало вздохнул Папа. — Афон еще не созвал собор, а у нас промеж себя раздор. Представляете, что будет, когда эти вопросы поднимутся публично?
Все промолчали, чуть потупившись.
— Нам нужно приложить все усилия к тому, чтобы Константин проиграл. — продолжил Папа.
— Боюсь, что это исключено, — покачал головой Гийом. — Я разговаривал со знающими людьми, и они считают такой исход невозможным. Если в первые дни имелись разные мнения, то сейчас — удивительное единодушие.
— У нас имеются люди в городе?
— Да, — осторожно ответил Виссарион. — А что?
— Константин часто выходит на стены, чтобы лично посмотреть на противника. Почти каждый день. Мне докладывали…
— Мои люди, — перебил явно увлекшегося Папу Виссарион, — мне докладывали, что он никогда не выходит на стену без доспехов. Белых. Быть может, случается и иное, но этого они не видели.
— И что это меняет?
— Вы ведь предлагаете его убить. Верно?
Папа сделал неопределенный жест, но ничего не произнес вслух. Кардинал же продолжил:
— Подойти к нему с такой целью — немыслимо. Рядом палатины. И я вам скажу — это очень серьезные люди. Очень. При этом любой из них без малейшего колебания отдаст свою жизнь за императора.
— Вы так в этом уверены? — переспросил Николай V.
— Вы даже не представляете, каких усилий мне стоило узнать их клятву. Вы можете, конечно, рассчитывать на то, что кто-то из них даст слабину, но тогда без моего участия. С ними связываться я не буду.
— И что это за клятва?
— Простите, но я не могу вам ее произнести. Кто-то проболтается. Кто-то подслушает. И придут ко мне. Или, быть может, даже к вам. Давайте не будем испытывать судьбу?
— Придут? Я не ослышался? — переспросил Ален.
— Именно так. Придут. И вы перестанете жить. За ее разглашение полагается смерть как того, кто проболтался, так и тех, кто услышал.
— Вы боитесь, что Константин вас достанет тут? В Риме?
— Константин может. — вяло улыбнулся Виссарион. — Если пожелает, но он в такие игры предпочитает играть по другим правилам. Самым большим удовлетворением для него станет, если мы сами друг другу глотку перегрызем. И вот это он может нам устроить. Впрочем, боюсь я не столько его, сколько братства…
— Ладно, бог с ними и их клятвой. — махнул рукой Папа, что-то для себя поняв в этом взгляде Виссариона. — Вы считаете, что к Константину не подступиться?
— Можно, но все это очень рискованно и опасно.
— Даже отравленный кинжал не поможет? Даже отравленная стрела?
Виссарион задумался.
Крепко.
Минуту или полторы он промолчал, после чего словно нехотя ответил:
— Подойти к нему на удар кинжала в теории можно, особенно в толпе, например, в церкви, но… тут как повезет. Император носит или латы, или особой выделки кольчугу под одеждой.
— Кольчугу? Это точно?
— Мои люди наблюдали за ним в церкви много раз. Он всегда надевал под одежду кольчугу. Скрытно. Но пару раз ее удалось даже разглядеть. Там какая-то особая кольчуга из Индии. Очень маленькие колечки, да и те — частью с перемычкой для пущей прочности. Боюсь, что ее кинжалом можно не пробить. Кроме того, всегда рядом палатины. Даже в церкви. Их туда с ним всегда несколько десятков заходит, а в праздник — сотни полторы. Стоят в простой одежде и изображают обычных прихожан.
— Вот как? Хм. А арбалет? Ручница? Они могут нам помочь? — спросил Ален де Куэтиви.
— Могут, но это тоже все очень сложно. — нехотя ответил Виссарион. — Он много бывает в городе. Если сделать несколько независимых засад… хм… но я бы не стал так делать.
— Почему?
— Потому что цена ошибки чрезвычайно высока. Представьте. Наш человек выстрелил и… промахнулся. Это ведь возможно, не так ли? И что мы будем делать?
— Все отрицать. — уверенно ответил Папа.
— И как это нам поможет выжить? Константину ведь не нужно будет наше публичное признание. Он просто устроит тут, в Риме, новую Галату. И все.
— Так это все-таки он сделал?
— Мы не знаем, — развел руками Виссарион. — Но разве мы хотим это узнать? Особенно в таком контексте?
— К тому же это ничего не изменит, — заметил Хуан де Торквемада.
— Почему? — удивился Папа.
— Его брат, Фома, он стал поклонником того, что Константин делает. Убьем старшего, придет младший. И если этот просто очень умен и расчетлив, то у деспота Мореи чутье на опасность. Говорят, будто он как дикий зверь ощущает угрозу.
— Более живучий, но менее опасный для нас. Фома — славный человек. Очень любит деньги, показное богатство и личный комфорт.
— Он был славным. Когда-то. Сейчас же хороший ученик Константина и проводник его волю. А там ведь еще и Анна Нотарас остается, которая, я вам скажу, такая дама… что прямо под стать Константину. Пальца в рот не суй — откусит по локоть. И его линию вполне себе продолжит. Умная, опасная… да и вообще удивительной воли и упорства женщина. Акула. Волчица. Драконица, если хотите.
— Без него они не опасны! — уверенно произнес Ален.
— А вы можете поручиться? Я — нет.
— Вы просто боитесь!
— Вздор! — отмахнулся с пренебрежением Виссарион. — Я и сам много думал об этом решении. Но я так и не смог нащупать какой-нибудь мало-мальски реалистичный путь. Лазейки есть, но такие… особенно учитывая цену ошибки, я бы не стал даже пробовать.
Виссарион Никейский юлил.
Не врал. Нет.
Он действительно продумывал этот вопрос. Но с другой стороны — не против, а за. Ибо чем дальше, тем больше Виссарион становился фанатом императора, что возрождал восток… его любимый восток… Именно поэтому сейчас