— О… как удобно! Италия. Вы разве не понимаете, что это — второй удар по нам.
Пикколомини не согласился.
— И да, и нет. Этот листок — в первую очередь удар по Святому престолу. Из-за чего его и начали распространять среди не примирившихся гуситов. Он там нашел для себя самую благостную и питательную среду.
— И по нам оно не бьет, да? — холодно, почти болезненно усмехнулся Фридрих.
— Бьет.
— Как славно, что вы это понимаете, — язвительным тоном, резюмировал он.
— Автор все же отделяет этот вопрос.
— Какая щедрость! Какое благородство! — патетично воскликнул император. — Как бы мы прожили без милости этого анонима?
— Нам это может быть выгодно. — осторожно заметил Шлик.
— Выгодно? О да… это может быть нам выгодно… — процедил Фридрих. — Особенно если на Рейхстаге мне начнут задавать вопросы. Или вам. Вы готовы уже на них отвечать?
Все промолчали.
Император же нервно потер ту щеку, которая подергивалась. Закрыл глаза. Несколько раз вздохнул — выдохнул. И не открывая их поднял третий лист, поинтересовавшись:
— А это где нашли?
— В Вене.
— Прямо у нас тут? — удивился Фридрих, открывая глаза.
— Да.
— Как… удобно. — нервно усмехнулся он. — В Париже совершенно точно подумают, что это я распространяю байки, будто бы Меровинги — единственно законная династия франков. Ибо шла от Рима. А сменившие их Каролинги с Капетингами — обычные узурпаторы, захватившие власть в результате переворота.
— Это все вздор, — осторожно заметил Пикколомини.
— Не такой уж и вздор, — возразил Айцинг. — Капетинги особенно дорожат своим древним, почти сакральным статусом. А тут такая неловкость. Ведь Меровинги восходят ко временам еще живой Западной Римской империи. Они держались за нее и были верны до самого конца. Сохраняя преемственность. Принимаясь и признаваясь Константинополем. А потом их свергли Каролинги. Эту историю про заточение в монастырь законного наследника знает, пожалуй, каждый, кто интересовался.
— Но это же право сильного! — заявил Пикколомини. — Это обычное право!
— Признать это, — с неприятной улыбкой произнес Фридрих, — значит позволить мне отнимать титулы у королей, герцогов и графов Священной римской империи. Просто, потому что могу. Не так ли?
Эти трое нахмурились.
— На самом деле — это тоже бьет по нам, хотя и нацелено против Парижа. — продолжил Фридрих.
— Капетинги этому листку не порадуются.
— О да… о да… — покачал головой император. — Все три листка — анонимны. И появились они каждый там, где их слова сильнее и ярче лягут и отзовутся в душе. Не так ли? Особенно у тех, кто не видит достаточно глубоко и судит поверхностно. Ведь для Сорбонны моя держава действительно не священная, не римская и не империя. Для них слова листка — услада для души. Гуситам также приятно будет читать о том, что Папа, в сущности, узурпатор, присвоивший себе право говорить от имени единой христианской империи. А мы… а нам… впрочем, не стану отрицать, мне нравится идея считать Капетингов узурпаторами. Это так удобно…
— Да, — кивнул Каспар Шлик, — мне тоже показалось так.
— Интересно, авторы этих воззваний… — начал было Пикколомини, но его грубо перебил Фридрих.
— Автор тут один.
— Вы думаете, ваше величество… — начал Айцинг.
— Я не думаю, я уверен. Мы с вами внимательно наблюдали за тем, что творится на юге. Акт принятия унии. Анонимные воззвания и письма с очень неудобными описаниями. Кто за ними стоял?
— Константин. — тихо произнесли, словно выдохнули эти трое.
— Константин. — кивнул император.
— Доказать мы едва ли это сможем.
— А нам нужно? — повел Фридрих бровью.
— Он все будет отрицать.
— Разумеется. Но дело не в этом. Вы знаете, зачем он это сделал? Какова цель? Он не тот человек, который станет распространять кляузы просто так, на потеху души. Особенно сейчас, когда его столица осаждена многократно превосходящими силами османов. И стоит вопрос о самом существовании его державы… и его самого.
Фридрих еще не знал о снятии осады и гибели Мехмеда. Да и новость о разгроме янычар воспринимал скептически, полагая, что кто-то целенаправленно льет воду на мельницу Константина, сгущая краски и приукрашивая.
Он вообще очень болезненно реагировал на усиление и укрепление Римской империи. Видя в ней экзистенциальную угрозу своей власти. Просто в силу того, что Священная Римская империя правила по германскому праву германцами, не имея ровным счетом никакой преемственности власти от той самой старой Римской империи. Да, Карл Великий был коронован в Риме, как и он сам. Но это все выглядело крайне шатко. Особенно сейчас, когда сам конструкт державы буквально расползался и управлять ей было никак невозможно.
А тут — настоящая Римская империя, пусть и захиревшая.
Честная.
С такой легальностью и легитимностью, что аж зубы сводило.
— И что нам делать? — спросил Шлик.
— А что мы можем? Запретить? Едва ли это возможно. Особенно в Сорбонне.
— Значит, никак?
— У нас есть три варианта. — покачав головой, произнес Фридрих. — Первый — ничего не делать и наблюдать. Второй — публично подхватить то, что нам выгодно и использовать. Третье — начать самим писать по аналогии другие листки, выкручивая их туда, куда нам нужно.
— Самим? — удивился Пикколомини.
— А почему нет? Если он научил весь мир, как это делается — почему мы не можем последовать его примеру?
— Это игра на его поле, Ваше Величество. Он ее ведет лучше.
— Он ее ведет лучше потому, что он первый. Когда играют все — преимущество первого пропадает.
Шлик кивнул медленно, но неуверенно.
— Вы не согласны?
— Константин — это очень… хм… неприятный человек. У него все имеет двойное или даже тройное дно. Для него подобные интриги естественны. Он ими дышит. И нам с ним будет очень сложно бороться на его же поле. То есть, мы столкнемся не только с преимуществом первого. Но это — дело будущего. Вы ведь даже не решили, как мы будет действовать.
— Это верно. Что-то еще?
— Меня больше всего смущает венский листок, — заметил Пикколомини.
— Чем же?
— Парижский — слишком общий, пражский — про Святой престол, а наш, венский… это же удар не по Капетингам. Он глубже. По