— А почему не язык веры? — хмуро спросил патриарх.
— Потому что язык нашей с вами веры — эллинский. И это обсуждению не подлежит! — несколько резко и порывисто произнес Константин. Почти рявкнул.
Патриарх сначала чуть отпрянул, а потом благостно кивнул и чуть улыбнулся.
По мере ослабевания Афона к обычной церкви в Константинополе не только приходило все больше и больше реальной власти, но и прибивались люди. Разные. Да еще на фоне юридического выхолащивания унию, которую провернул император. Через что менялась и позиция Григория III, мигрируя от былого униатского рвения по единению с Папой до весьма автохтонной позиции.
Так что… здесь и сейчас ему было приятно услышать о нерушимости языка веры. Ибо ему понравилось выступать центром консолидации церковных сил, вместо было оппозиционной. К хорошему быстро привыкаешь.
— Нет ни у кого возражений? — продолжил Константин после паузы. — Тогда я продолжу. Что такое Рим? Это римский император, римский закон и римский язык власти.
— Римский язык… — осторожно произнес Лукас Нотарас. — Но это же латынь.
— Римский язык — это язык, на котором говорил Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан. Вы считаете их еретиками и раскольниками? Или быть может, ничтожными людьми.
Джустиниани хохотнул.
Остальные побледнели. Так ставить вопрос никто из них не собирался. Что ставило ситуацию в стратегический коллапс. Император же продолжил:
— Откуда проистекает вывод о том, кто такой римлянин. Это человек, живущий под рукой римского императора, по римскому закону и говорящий римским языком власти.
Константин выдержал паузу, наслаждаясь этими лицами… почти что рожами. Ибо степень их переживаний была колоссальна. Исключая, пожалуй, итальянца. А потом добавил:
— В старом Риме латынь уживалась с десятками, сотнями местных языков. При Юстиниане она не мешала и прекрасно уживалась с эллинским языком богослужения. То есть, сказанное мною не значит, что нам нужно сесть и научить всех латыни. Нет. Это вздор. Нужно просто вести правовые акты на латыни, законы на ней писать, титулы вести… да и все. Абсолютное большинство населения подобное касаться не будет. Тем более что LinguaFranca тоже обывателям ни к чему. По сути, латынь станет техническим языком власти. Общим для разных земель и народов под властью Рима.
Объяснение это было мало что спасло.
Все сенаторы, казалось, находились на грани паники. Прекрасно понимая, что после 1204 года в Восточной Римской империи латинский язык прочно ассоциировался с завоевателями и врагами.
Но…
Император сумел нащупать тот нерв, который снизил накал эмоций. Показав, что главным узлом подобной оценки выступал Афон, который ныне едва ли отличим от мертвеца. Ни ресурсов, ни земель, ни влияния. Да и сербские священники не на шутки сцепились с болгарскими. Из-за чего единого фронта просто не существовало.
Остальное же население… ему было наплевать.
Почти.
То есть, да, если бы Афон был в силе — их бы сожрали с потрохами за такие пируэты. Но он находился совсем другом состояние. Тем более в Константинополе наблюдался подъем и латынь как язык права в городе «явочным порядком» уже неплохо так интегрировалась. Как в морском суде, так и в Кодексе Юстиниана, который достаточно широко употреблялся там, где можно.
Это увещевало слабо.
Константин отчетливо видел, что люди боятся. Просто и бесхитростно. Чего? Принять это решение и взять ответственность на себя. Поэтому, чуть помедлив, он произнес:
— Я предлагаю проголосовать. Кто «за» то, чтобы принять эти формулы для Рима и римлянина? Прошу высказываться. Ну же. Смелее.
Все молчали.
Даже итальянец, прекрасно понимая последствия.
— Хорошо. Тогда я прошу проголосовать тех, кто «против» принятия этих формул. — произнес Константин спустя долгие две минуты.
И опять тишина.
Хмыкнув, он пошел на выход. Остановился возле дверного прохода и, позвав палатина, взял у него кинжал. После чего вернулся в круг.
Обнажил клинок, кинув на пол ножны.
И подойдя к Лукасу Нотарасу, произнес, протягивая ему кинжал рукояткой вперед:
— Я предлагаю тебе выбор, мой друг. Или проголосуй «за», или убей меня как того, кто несет зло нашей державе и нашим людям.
— Я… я не хочу. — испуганно прошептал Лукас.
— Тогда я убью тебя. Ибо сенат не может состоять из людей, которые боятся брать на себя ответственность.
Мегадука отшатнулся, глядя в ледяные глаза Константина. А он уже успел себя накачать в старом-добром стиле «кархарадона». Лукас раньше сталкивался с этим свойством императора, но каждый раз робел. Держа в уме его слова о том, что он пойдет на все и пожертвует чем угодно ради спасения империи. Даже собой… даже своей душой.
Секунда.
Пятая.
Пятнадцатая.
Константин равнодушно и весьма ловко крутанул кинжал, перехватывая его для удара. Отчего Лукас выпалил:
— Да! Я согласен!
— Благодарю. Твой голос учтен.
После чего он подошел к следующему сенатору, протягивая ему кинжал. Метохитес же чуть нервно усмехнулся и после небольшой паузы кивнул:
— Да.
— Благодарю.
И так он обошел по кругу. Никто даже не прикоснулся к кинжалу. И чем дальше, тем легче сенаторы голосовали. Бледные, испуганные… даже скорее ужаснувшиеся. Но голосовали.
На следующий день после воскресной службы перед прихожанами с каждой кафедры зачитали этот акт сената. Первый за многие века, что само по себе крайне необычно. Да еще и называвший полноценных граждан империи квиритами впервые за более чем тысячу лет. А потом — разъяснение.
Детальное.
Буквально разжевывая даже для самых тупых суть акта и то, как он должен будет в дальнейшем применяться. С примерами.
Это было сложное чтение.
Еще более тревожное, чем заседание сената. Кое-где даже драки вспыхнули. Но так и не разгорелись. Провокаторы не смогли раскачать толпу.
Не успели.
Афон, если бы узнал о таком загодя, пошел бы ва-банк и пожертвовал всем ради попытки посеять бурю в Константинополе. Но он не успел. У него для этого не имелось ни времени, ни свободных средств, ни лояльных людей в городе. Когда же он попытался… момент уже ушел и общего недовольно не хватало не то, что для взрыва, но даже и для вспышки. Мелкие же провокации удавалось давить достаточно оперативно…
Часть 1
Глава 4
1451, июнь, 15. Константинополь
Император шел вдоль строя и придирчиво разглядывал людей, пытаясь