Интересно, какие такие комнаты он не хотел мне показывать… Я нахмурилась и принялась читать дальше, хотя у меня уже чесались от напряжения глаза. Было непросто прочитать столько слов, написанных таким витиеватым каллиграфическим почерком. К моему стыду, почерк Малина куда изящнее, чем у меня.
Все это время он молча наблюдал за мной. Я добралась до последнего предложения и с трудом сглотнула.
«В свою очередь лорд Малин соглашается отказаться от всяческих притязаний на душу Пенелопы в полночь в канун Самайна. Если же она не выполнит свои обязательства, указанные в договоре, он подтверждает, что проявит превосходную заботу о ее душе, как только она перейдет в его собственность». И в этом вся суть моего залога в обмен на сестру. Я ни о чем не жалею. Я бы подписала этот договор снова, окажись я перед тем же самым выбором. Однако когда я его увидела перед собой, черным по белому… реальность глубоко впилась в меня, и зубы у нее были остры.
Я посмотрела на Малина, на мгновение застав его врасплох. Он был более мягким и задумчивым, а не вызывающим и погруженным в расчеты. От грусти уголки его рта были опущены. Он витал где-то далеко в своих мыслях, положив большой палец на запястье в том самом месте, где поставил мне метку.
Его глаза были полны сожаления. Когда мы встретились взглядами, он улыбнулся, и это была искренняя улыбка: в ее изгибе не таилось никаких скрытых мотивов. Он слегка приоткрыл губы, и холодный фронт тут же вернулся обратно.
– Ты закончила?
Я сложила листы бумаги на стол.
– И даже все запомнила.
Он усмехнулся.
– Сомневаюсь.
– Ты меня недооцениваешь.
– Подозреваю, Пенелопа Олбрайт, внучка Терновой королевы, что, когда дело касается тебя, это не редкость.
Он открыл дверь, но я все еще ломала голову, что, черт возьми, он имел в виду и был ли это комплимент или оскорбление. Мы прошли через сады в тишине, но когда он поднял ворота, я спросила его:
– Почему ты все так усложнил?
– Договор?
А когда я кивнула, он ответил:
– Я хотел, чтобы ты осталась.
Это не совсем ответ. Я открыла рот, чтобы потребовать объяснений, но он наклонился ближе и коснулся пальцами моей скулы. Я тут же замолчала, ощущая трепет и тепло в районе пупка. Он не спеша заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.
– Иди домой, Пенелопа.
– Меня зовут Пенни.
Погладив меня по подбородку большим пальцем, он выпрямился и отступил назад, указывая на серые просторы пустыни за порогом.
– Иди домой, пока не поздно.
Я хотела ему сказать, что у меня нет дома, но сердце заколотилось слишком сильно, а линия жизни провисла. Было ли у меня время? Я посмотрела в его глаза. Взгляд его был наполнен голодом, от которого мои пальцы ног поджались на песке. Такую тоску я себе позволить не могла. Только не после того, как я прочла наш договор.
За моей спиной загрохотала решетка, и я отправилась по песчаным дюнам к завесе. Я вернулась к Жизни, оставив Малина позади. Я чувствовала, что он наблюдал за тем, как я уходила.
Я была весьма озадачена. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного к мужчине. Клэр была куда более безопасным увлечением, но когда мы с ней столкнулись в чулане в Коллиджерейте, это не могло повториться. Теперь Малин занимал все мои мысли. Тень от его пальцев до сих пор скользила по моей щеке. Больше мне никто был не нужен.
Мне бы хотелось поговорить об этом с Эллой или Милой. Я подумала об Алисе, и мне в голову пришла мысль, что, возможно, я могла бы с ней поговорить. Она бы хранила мои секреты. Своих у нее тоже немало. Было что-то доверительное в ее манере слушать мои рассказы и в том, как она произносила мое имя. Я отвлекалась даже когда шептала слова, приоткрывающие завесу, и шагала в пропасть, представляя себе Палату Пламени и Дыма, как сказала мне мать.
Но этой ночью завеса была липкой. Он пристала к моей коже липкой лентой и обхватила мои запястья.
Я вырвалась из ледяных тисков Смерти. Очнулась я уже в Жизни. Меня подняла на ноги рука в золотой перчатке.
Глава 21
Я очнулась в Палате Пламени и Дыма, но матери там не оказалось. Только бабушка.
А еще не меньше пяти Золоченых.
– Пенелопа Олбрайт?
Имя выкрикнули мне в лицо. От смущения я отшатнулась назад; кровь застыла в жилах.
– Это она, – сказала бабушка ровным тоном.
– Прекрасно.
На щеке Золоченого, который меня держал, была метка в виде завитка. Глаза у него не были бездушными и мертвыми, но кто бы ни скрывался за этим взглядом, он меня презирал.
Неужели он не стал опустошенным и сломленным, как остальные Золоченые? Надежда затрепетала в глубине моей души. Я смотрела на него, пытаясь заглянуть за маску, но у него во взгляде сквозила ненависть, а верхняя губа скривилась от отвращения. Надежда разбилась об улыбку моего отца, и теплой она не была.
– Та самая маленькая ведьма, которая ворвалась в мои казармы и осквернила мое вечное пламя.
Я покачала головой. От страха язык прилип к небу.
– Мне подали четыре отчета, в которых утверждается обратное.
Он притянул меня ближе и прошипел так тихо, чтобы не услышала бабушка:
– Ты заплатишь за каждый шаг, пройденный по моим холлам, и за каждую каплю на песке амфитеатра. Ты пожалеешь о том дне, когда вторглась в мои холлы. С тобой я никуда торопиться не буду.
Он шептал мне свои жуткие угрозы так близко, что забрызгал мне щеку слюной.
Я не буду его бояться. Не буду.
Но я боялась.
– В твои холлы? – прошептала я.
– В мои, – подтвердил он и так широко улыбнулся, что мне показалось, его маска вот-вот расколется.
Он выпрямился и протянул руку бабушке. Не глядя на меня, она передала ему небольшой бархатный мешочек. Ее губы вытянулись в презрительную нитку, а глаза светились яростью. Я не поняла, это было из-за меня или из-за вторжения Золоченых на ее территорию. Меня бы ни удивило ни то, ни другое. Вероятно, на нее повлияло все сразу.
Мешок исчез в кулаке отца. От страха мысли спутались. Что она ему дала? Что было в этом мешочке? Если она отдала