– Подписываем! – крикнули с другого края.
– Давайте подпишем, чтобы никого не обидеть, – предложил добрый человек из средних.
– Вот это и обидно, – отрезала Феминора. – Согласие без нас – это нас без согласия.
– Герой, – обратился ко мне Ж. Пт. Чатский, – вы же любите свободу. Почему против готового равноправия?
– Потому что свобода – не трафарет, а рукопожатие. И равноправие – не шкаф, а живая спина рядом, когда тянем тяжёлое.
– Сентиментально, – сказал он без злости. – Но шкаф удобнее.
И тогда сработало то странное чувство, которое у меня теперь вместо барометра. Я понял, что шкаф не просто шкаф. Внутри – тонкий стеклянный слой. А за ним – знакомая темнота, в которой цифры шепчутся с утешением. Это была площадная версия того чёрного прямоугольника. Подпишись – и тебя выровняют до среднего так ловко, что ты перестанешь помнить, что хотел: выше, ниже, страньше.
– Не трогать! – крикнул я, но поздно: первая дама из очереди уже развязывала золотую тесёмку.
И тут – Феминора. Она шагнула к шкафу, сняла с головы газетный шлем, и вместо лозунга прозвучала обычная человеческая просьба:
– Подержи за меня кастрюлю, Герой.
Я взял кастрюлю. Феминора двумя руками ухватилась за дверцу агитационного шкафа, согнулась, рявкнула коротко, жизненно, и с диким треском сорвала фасад. Дерево полетело щепой, золотые тесёмки повисли, как обрывки уверенности. Изнутри на нас дышнула та самая тишина, по которой скучают цифры, когда их не считают. На мгновение показалось: за шкафом не стена, а проход – аккуратный, как мысль Ж. Пт. Чатского
Он не шелохнулся. Только перестал записывать.
– О-о, – сказала мадам Равносчёт, впервые роняя линейку. – Это не по плану.
– По плану жить – скучно, – ответила Феминора. – По плану – день проходит аккуратно. А мы хотим с огрехами, но своими.
Толпа зашумела, но уже не нервно – живо. Те, кто держал контракт, посмотрели на него, как на перчатку не той руки. Кто-то аккуратно сложил и положил в карман – пригодится для растопки сомнений. Кто-то разорвал и бросил в корзину для вежливых отказов. Женщина рядом со мной взяла мужа под локоть и сказала: «Пойдем домой. Разберёмся сами».
Ж. Пт. Чатский закрыл свою книжицу и как будто даже вздохнул: у него иногда прорывается человеческое – тонкое, как сквозняк из детства.
– Хорошо, – произнёс он. – Репетицию считаем проведённой. Каждый услышал то, что хотел. А теперь – реальность.
Он щёлкнул пальцами. В тот же миг загремели городские колокола, затопали сапоги. На площадь вошли городовые компромиссов – добротные люди в мягких панцирях. Они не били и не хватали – они разводили. Разводили в стороны, аккуратно, как выращенные кусты: «Вы – сюда, вы – туда, постойте, не спорьте, средним здесь проход». Шкаф агитационный заколачивали досками с надписью: «Открывать по нужде». Мальчишки дописали мелом: «малой».
Я хотел возразить, но ко мне подошёл посыльный: белый флаг, голубая печать Академии, приписка от ректора «Проясним всё лично». Внутри – коротко: «Немедленно. Библиотека. Чёрный зал.»
– Опять он, – пробормотал Хранитель. – Под землю зовёт.
– Идём, – сказал я. – Не отдавать же им зеркала и кастрюлю.
– Кастрюлю оставь мне, – сказала Феминора и улыбнулась впервые так, что у площади появился шанс на ужин. – Я подержу.
– Дорогой Читатель, – шепнул я тихо, – кинь лайк и добавь нас в библиотеку. Кажется, я туда и направляюсь – но в ту, где книги смотрят обратно.
Мы двинулись к Академии. С нами – дворецкий, Хранитель, медведь, пара соседей «на удачу», три ребёнка с лозунгом «Дайте нам спать вовремя», и одна старушка с пустой сумкой – «на случай счастья». Солнце легло на крыши. За спиной шуршал кофе, впереди пахло пылью подземных архивов.
И когда мы шагнули в Чёрный зал библиотеки, тишина там была не мёртвой, а ждущей. На столах стояли свечи без огня, на полках спали книги в серых чехлах, в углу – чёрное зеркало по пояс, без оправы, с осторожным блеском.
Ректор сидел в тени, и рядом – ещё кто-то. Не Ж. Пт. Чатский – другой. Лицо невозмутимое, глаза как два окошка в завтрашний порядок. На лацкане – знак Фонда Невостребованного Наследия.
– Герой, – сказал ректор устало. – Пришло время поговорить без свидетелей и без аплодисментов. Вопрос один: кому принадлежит первое «Ы»?
И в стене напротив тихо, но окончательно повернулся замок.
Сомнения подтачивали Автора как капли воды – монолит. Целая глава рассуждений о букве Ы выглядела как откровенная вода, разлитая для того чтобы стать ступенькой к заветной сакральной цифре: 400 тысяч. Но Автор не любит воду, а поэтому удалил эту главу. Читатель, конечно заметит и припомнит, но произойдет это в самом конце – в последней главе. А сейчас без лишних пояснений, переходим от шестой главы сразу к восьмой.
Глава восьмая. Тайна фамильного подвала и портрет прадеда с усами до пола
Если верить семейной легенде, подвал Коротконоговых построили не строители, а сомнения: они сами нашли себе место под домом и аккуратно улеглись слоями – требовалась только полка и табличка «не беспокоить». На входе табличка была, но другая: «Запрещено без свидетеля и влажной тряпки». Свидетелем выступал дворецкий, тряпкой – медведь Гаврила (он считал себя универсальным решением).
– Сперва – портретная, – сказал Хранитель, отпирая ключами дверь, которые звенели как маленькое родословное древо. – Портреты прыгают, если к ним подкрасться со спины. Пугливые, но ласковые.
Мы вошли. Стены в полутьме светились рамами, как фонари с характером. Прадеды смотрели на меня с лёгкой жалобой: мол, почему мы висим здесь, где прохладно и пахнет картошкой? На самом конце зала – он: легендарный прадед Савватий, чьи усы спускались до пола и были завещаны потомкам «в полном объёме». На щите под рамой бронзой вычеканено: «Не наступать, не заплетать, не сдавать в аренду цирку».
– Савватий, – сказал я, – привет. Извини, что не сразу. У нас тут Айфоний, Феминора, Ж. Пт. Чатский и капельку судебных приставов.
– Молодёжь, – сказал портрет с ноткой брюзжания, приподнимая усы, – всё у вас через дверь. Мы, бывало, входили через эпиграф. Что ищете?
– Истоки, – ответил я. – И объяснения.
– Тогда вам – в шкатульный зал. Но сперва – проверка на чувство юмора. Скажи-ка, внучок, что быстрее всего остывает?
– Борщ, – ответил я. – Если есть его всерьёз.
– Годится, – хмыкнул Савватий. – Проходи.
Дверь рядом с рамой отворилась, как вежливый рот, и выпустила запахом мешковины и тайн. Мы спустились ещё на пролет – и оказались в зале с длинными рядами ящиков-писем. На каждом – фамильные ярлыки: «Счета за смех», «Жалобы от скуки», «Письма к будущим», «Планы на хорошие