– Мы переписали приказы, – сказала она. – Убрали лишние слова. Теперь всё ясно: штурм Редакции начинается сегодня.
– Почему сегодня? – спросил я.
– Потому что завтра нас могут не вспомнить, – ответила Лавелла.
Командир посмотрела на всех по очереди, как учительница перед выпускным: без пафоса, с тихой уверенностью.
– У нас не будет второй попытки. Каждый делает то, что умеет. Герой – ты ведёшь. Остальные – прикрывают.
Я кивнул.
– Если что-то пойдёт не так…
– Всё и так идёт не так, – перебила она. – Это не причина стоять.
Штурм начался без звуков фанфар. Мы просто пошли.
Редакция виднелась впереди – массивная, с разбитыми окнами и колоннами из бетона, на которых ещё оставались следы уравнений.
По дороге кто-то включил примус – оттуда вырвался столб синего пламени, и все взглянули на него как на старого друга.
– Работает? – спросила баронесса.
– Работает, – сказал я. – Пока верим в физику.
Под стенами нас встретили первые патрули Регламентии. Без магии, без иллюзий – просто люди в серой форме, с оружием и одинаковыми лицами. Я поднял руку.
– Не стреляйте, – сказал я. – Мы пришли не править, а вернуть ошибки.
Они не ответили. Один шагнул вперёд, поднял винтовку. Я почувствовал, как напрягся воздух. Командир подала знак, и примус снова ожил. Струя пламени прошла над их головами, касаясь стены – и где огонь коснулся камня, проступили слова, словно всплывшие из глубины:
«Человек не сводится к версии».
Это было достаточно. Патруль отступил. Не потому, что испугался – потому что кто-то из них прочитал вслух и понял.
Когда вечер спустился, город снова стал тише. Мы стояли у входа в Редакцию, грязные, вымотанные, но живые.
Командир подошла ко мне.
– Всё?
– Почти. Завтра – решающее сражение.
– Тогда отдохните, – сказала она. – Завтра нам нужен не герой, а человек.
Она ушла первой. За ней – остальные. Я остался один, у примуса. Пламя тянулось вверх, ровное, без рывков. Я достал из кармана бумажку Милены, развернул, перечитал.
«Пока тебя видно».
Город казался прозрачным. Где-то за стеной кто-то пел – тихо, без слов. Я думал о тех, кто был ночью в комнате, и о тех, кто больше не придёт. О том, что, может быть, всё это не война, а просто длинный способ научиться дышать рядом.
Я потушил примус, дождался, пока остывает металл, и впервые за долгое время почувствовал, что не нужно говорить ничего.
Пора было спать. Утро всё расставит.
Глава двадцать вторая. Возвращение чудес и запаха типографской краски
Утро пришло не с рассветом, а со звуком – тоном пробудившегося мира, где снова можно было не верить глазам. Пока ещё серое небо расползалось над Смехоградом, с него падали тонкие белые полосы, похожие на обрывки текста. Каждая несла букву, и они оседали на крышах, переписывая город заново.
Я стоял у окна разрушенной типографии, держал в руках примус, почерневший от вчерашнего боя, и чувствовал: металл под ладонью дышит словами. Он уже не был просто инструментом – он был компромиссом между мирами, ожившей запятой между магией и логикой.
Командир вошла без стука.
– Всё, началось, – сказала она, глядя на падающие буквы. – Редакция снова пишет.
– С какой стороны?
– Пока непонятно. Но воздух полон корректурой.
Она подошла ближе, тихо, как делают те, кто давно привык быть рядом.
– Как вы себя чувствуете, Герой?
– Как человек, который сделал невозможное и теперь не знает, что с этим делать.
– Тогда добро пожаловать в клуб.
Она посмотрела на примус.
– Он жив?
– Похоже, да.
– Значит, и вы тоже.
Город просыпался странно. Из домов выходили люди – разные, но все с одинаковым выражением: «мы что-то помним, но не можем сказать». На стенах – новые надписи, будто кто-то всю ночь рисовал их углём:
Ошибки – не враги. Это следы дыхания текста.
Буква Ы вечна, пока есть у кого дрожать голосом.
Не пытайтесь улучшить смысл. Он сопротивляется из вежливости.
Я шёл по улице и чувствовал, как слова под ногами дрожат. Мир снова обретал ту зыбкую ткань, где всё может быть шуткой или откровением, в зависимости от того, кто читает.
Навстречу шла баронесса Лювиана, теперь снова – с сиянием на висках и лёгким ароматом «Лю».
– Ну вот, – сказала она, – я так и знала, что всё не закончится.
– Доброе утро, баронесса.
– Оно будет добрым, если вы, наконец, признаетесь, что без «Лю» этот мир скучнее.
– Признаю, – сказал я. – Но с ним – опаснее.
– Тогда оставим как есть, – улыбнулась она, – опасно, но красиво.
Она протянула руку. В её ладони лежала маленькая буква, похожая на полукруг света.
– Это остаток моего заклинания. Возьмите. Пусть будет связью, если снова решите исчезнуть.
Я взял. Буква дрогнула, как живое дыхание.
У ворот Редакции стояли Слиневинцы. Их глаза были чистыми, без привычного блеска метафор – будто они перешли за грань и вернулись обратно.
– Всё готово, – сказал старший. – Мы собрали буквы, которые выпали.
Он показал на мешок, набитый до отказа светящимися знаками.
– Что с ними делать?
– Рассыпать, – сказал я. – Пусть снова разойдутся по миру.
Мы поднялись на стену и открыли мешок. Из него вылетели буквы – радужные, звучащие, каждая с тихим эхом смысла. Они летели вверх и растворялись в небе.
Люди на площади поднимали головы, тянули руки. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то шептал:
– Я вспомнил своё имя.
К вечеру город стал светлее. Редакция больше не пульсировала враждебностью, наоборот – её окна теперь светились мягким золотом, как лампы в библиотеке. Лавелла из Братства подошла ко мне:
– Всё?
– Нет.
– Что ещё?
– Финальная проверка: кто теперь пишет этот мир?
Я вошёл в главное здание. Внутри пахло краской, бумагой и озоном. Печатные машины стояли вдоль стен – огромные, древние, с валами и шестернями. На одной из них горел зеленоватый экран. Я подошёл. На нём медленно печатались слова:
Автор: не найден.
Сюжет: продолжается самостоятельно.
Редактор: читатель.
Я рассмеялся.
– Значит, всё как всегда.
Сзади послышались шаги. Это была Милена – в своей джинсовке, как будто из ниоткуда.
– Я же говорила, вернусь, – сказала она. – Проверить концовку.
– Ты успела.
– Как всегда. Я пришла, когда всё решено, и могу сказать, что помогла.
Она подошла ближе.
– И что теперь? Вы снова герой?
– Не знаю.
– Тогда сделаем вид, что да, – сказала Милена и посмотрела на экран.
– Это и есть конец?
– Пожалуй.
– Скучный.
– У нас другой не бывает.