– В следующий раз я выберу мир, где всё проще.
– А я – тот, где ты появишься вовремя.
Милена протянула руку и дотронулась до примуса.
– Оставь его себе. Он теперь твой крест и твоя свеча.
– Спасибо.
– И не забудь: если начнёшь скучать по логике – просто зажги. Она всегда рядом.
Она ушла, не оборачиваясь. Сквозь дверь прошёл лёгкий ветер – запах улиц старого мира, где нет магии, но есть смысл.
Когда я вышел наружу, город уже светился надписями. На небе появилась новая строка – простая, ровная, будто написанная рукой ребёнка:
«Ошибки допускаются.»
Командир стояла у ворот, держа в руках карту без маршрутов.
– Это конец? – спросила она.
– Нет, – сказал я. – Это правка.
Я посмотрел на небо и впервые за долгое время понял, что буквы снова живы. И где-то внутри, между магией и логикой, «Ы» тихо пульсировала, как сердце, которое просто делает свою работу – смеясь, дыша и живя дальше.
Глава двадцать третья. Великая Ымперская правка
Ни одно утро не начинается с победы. Победы приходят позже – когда уже сварен кофе, и в голове появляется та самая опасная мысль: а вдруг всё получилось?
Такое утро выдалось и в Смехограде. Сначала – тишина, в которой даже голуби летали аккуратнее. Потом – шум, будто кто-то рылся в словаре. А к полудню на площади появился первый афишный крикарь, и началось то, что хронисты потом назовут:
«Великая Ымперская Правка, или день, когда мир решил переписать себя сам».
Редакция теперь работала в обратную сторону: не писала, а зачитывала, что уже есть. Из окон доносились голоса:
– «Смысл № 214 принят без замечаний!»
– «Образ № 58 утверждён с улыбкой!»
– «Фраза „всё будет хорошо“ возвращается в народное употребление!»
На площади собрались все: баронесса Лювиана – с сиянием и блокнотом для пометок «где пригодится любовь»; Командир – строгая, но улыбающаяся краешком рта; библиотекарша – с рулоном чистой бумаги, «на всякий случай»; и даже Марфа из харчевни, которая варила кофе в ведре, гордо называя это мобилизацией ароматов.
Я стоял посреди всей этой разноголосицы, и впервые за много глав никто не стрелял, не исчезал и не объяснял, что такое «правильное».
– Сударь, – подошёл дворецкий, теперь без своей прежней строгости, – разрешите доложить:
враг сдался без объявления, бюрократия капитулировала, а в коридоре для приёмных снова слышен смех.
– Отлично, – сказал я. – Но не расслабляйтесь, смех – это предвестник следующего отчёта.
Баронесса подскочила, щёлкнув пальцами:
– Герой, пока вы тут философствуете, у нас важнейшее дело.
– Какое ещё?
– Празднование победы!
Она посмотрела на Командира.
– Мы же не будем это делать сухо, как приказы?
– Нет, – отозвалась та. – Но и без гимнов, пожалуйста. Последний гимн закончился на слове «ура» и пожарищем.
Лавелла рассмеялась:
– Тогда я предлагаю устроить вечер признаний. Каждый скажет, что именно он правил бы в этом мире.
Марфа тут же заявила:
– Я бы исправила цену на сахар.
– Скромно, – заметила баронесса. – Я бы добавила статью Конституции: «Все люди обязаны иногда быть красивыми – хотя бы ради разнообразия.»
Командир вздохнула:
– А я бы просто узаконила паузы. Чтобы никто не торопил, когда человек молчит.
Библиотекарша сказала, глядя в небо:
– А я – вернула бы всем возможность перечитывать собственные жизни без стыда.
Слиневинец-старший предложил:
– А я бы просто отменил прилагательные. От них больше бед, чем от пуль.
Все обернулись на меня.
– Ну, Герой, ваша очередь. Что бы вы исправили?
Я подумал.
– Ничего.
– Совсем?
– Да. Пусть живёт как есть. Всё, что отредактировано, умирает раньше срока.
Баронесса театрально приложила руку к сердцу:
– Вот это и есть чистая магия «Ы»! Грубая, непредсказуемая и совершенно мужская.
– А вы, баронесса, всё ещё считаете, что мир держится на взаимности? – спросил я.
– Конечно, – ответила она. – Но теперь я уверена, что даже взаимность иногда нуждается в правке.
К вечеру площадь превратилась в праздничный хаос. Дворецкий бегал с ведром кофе и табличкой «Запас бодрости». Марфа подавала пироги, которые почему-то все называли метафорическими. Лилитта лечила уставших комплиментами («у вас сегодня глаза, как у свежего смысла»). Командир спорила с Слиневинцами, как правильно ставить палатки – по уставу или «на вдохновение». Библиотекарша читала детям сказку о букве Ы, которую никто не хотел произносить, но все любили слушать.
А баронесса?
Она стояла на ступенях Редакции и, заметив мой взгляд, подняла бокал с вином.
– Герой! – крикнула она. – Вы обещали, что «после победы»!
– Я говорил – постель после победы, а не победу после постели, – ответил я.
– Прекрасно! – засмеялась она. – Значит, сегодня всё по плану!
Толпа засмеялась. Даже Командир не сдержала улыбку, пробормотав:
– Главное, чтобы утро снова не началось с отчёта.
Когда солнце опустилось за крыши, я поднялся на балкон Редакции. Город гудел, как старое радио, в котором одновременно играют все станции. Я смотрел вниз – на людей, на дым, на буквы, которые снова кружились в воздухе, – и впервые почувствовал не гордость, не усталость, а тихое удовольствие от того, что мир живёт без команд.
Дворецкий подошёл, чуть поклонился:
– Сударь, разрешите личный вопрос.
– Задавайте.
– А кто теперь Ымператор?
Я улыбнулся.
– Никто.
Он нахмурился.
– Это политически рискованно.
– Значит, пусть буду я, – сказал я, не оборачиваясь. – Чисто технически.
Внизу баронесса подняла глаза и сказала Лавелле:
– Смотрите, он наконец-то сказал «я».
– Вот и всё, – ответила Лавелла. – Мир закончился правильно: человек признался в существовании.
И в этот момент где-то в глубине Редакции, в старом пульте, щёлкнул переключатель. На фасаде зажглась надпись, ровная и теплая, будто написанная рукой самой Вселенной:
«Ымперия жива»
И все, кто стоял на площади, одновременно подняли головы и улыбнулись. Кто-то сказал:
– Слава богу, хоть это слово оставили без правок.
А я, стоя на балконе, подумал:
«Вот теперь, кажется, действительно можно – после победы».
И впервые за долгое время засмеялся – по-человечески, с облегчением, со звоном.
Так, как смеются живые.
Глава двадцать четвёртая. Бал, где кончаются романы
Смехоград не спал уже трое суток. На площадях горели фонари, по балконам развешивали баннеры с надписью:
«Да здравствует Его Ымператорское Величество – Герой!»
В воздухе стоял запах горячей бумаги, вина и типографской краски. По улицам шли оркестры, барабанили глаголы, танцевали прилагательные, а где-то в центре сияла Редакция, превращённая в дворец. Сегодня здесь – Бал Великой Правки.
Но посреди музыки и смеха в одной из зал изящно раздвинулся воздух – и началось два разговора одновременно.
***I. Герой и ЧитательГерой стоял у окна, в мундире Ымператора, с бокалом шампанского, из которого торчала соломинка в форме буквы «Ы».
– Ну что, –