– А сам ты не собираешься уходить, кальд?
Шелк отрицательно покачал головой.
– С удовольствием бы, но… по-моему, Гиацинт не захочет, а эти люди, в конце концов, – люди Чистика. Не мои.
– Тогда мы с Крапивой вернемся домой за компанию с тобой и Гиацинт. И Моли тоже хочет обратно. Хочет разыскать мужа и дочь строить дальше. И патера Наковальня, и патера Ремора…
Шелк согласно кивнул.
– Но даже если и так, нас останется слишком мало, и тривигантцы без труда отобьют у нас воздушный корабль. Об этом ты, Бивень, подумал? Вот разве что множество сподвижников оставят Чистика в последний момент… иначе нам домой не попасть. И все это пришло мне в голову только что, в тот миг, когда ты схватил меня за плечи.
Бивень нахмурился.
– А в Майнфрейме тривигантцев оставить нельзя, кальд? Я лично другого выхода не вижу.
– А я вижу. По-моему, вижу. Что и удержало меня от шага вперед. Видимо, одного резона в дополнение к прочим недоставало… Прости, если расстроил тебя, – добавил Шелк, заметив, как Бивень переменился в лице.
Бивень нервно сглотнул.
– Хочу рассказать тебе кое о чем… вроде как по секрету. Никому, кроме Крапивы, еще не рассказывал. Знаю, ты-то смеяться не станешь, только другим никому, пожалуйста, не говори.
– Разумеется, не скажу, если не сочту сие абсолютно необходимым.
– Знаешь торговку кошачьим мясом? Почти каждую сциллицу на жертвоприношения ходит.
– Прекрасно знаю, – кивнув, подтвердил Шелк.
– Она с майтерой дружит. С Моли то есть. И как-то раз пришла к ней во дворец, повидаться. В жизни не подумал бы, что подъем на холм одолеет, а вот поди ж ты, справилась. Сидят они на кухне, и торговка кошачьим мясом…
– Склеродерма, – пробормотал Шелк, не сводя глаз с пурпурных склонов гор вдалеке. – Гриб такой, дождевик… в лесах растет.
– Она, понимаешь, держала коня генералиссимы Мяты там, на Решетчатой, перед тем как та своих в атаку на пневмоглиссеры повела, – продолжил Бивень. – Рассказала об этом Моли, и Моли, ясное дело, захотелось послушать всю историю до конца. Завели они разговор и об этом, и о сражении, и как Киприда к нам в мантейон приходила на похоронах. А после она и сказала, что обо всем этом пишет. Пишет про все, что случилось, и как ей довелось побывать в самой середке всех самых важных дел.
Сдержать улыбки Шелку при всех стараниях не удалось.
– Хочет, мол, чтобы внуки прочитать обо всем смогли. И как она тебя только-только из схолы прибывшего встретила, и как пришла на холм, во Дворец Кальда, а ее впустили тут же, без разговоров… ага, вот и мне смешно стало.
– А мне скорее греет сердце, – возразил Шелк. – Смех смехом – нисколько не удивлюсь, если самой ей тоже смешно, однако она права. Сейчас ее внуки, полагаю, еще малы и мало что смогут запомнить, хотя живут в эти неспокойные дни сами. Уверен, сделавшись старше, они очень рады будут прочесть летопись, написанную родной бабушкой, с точки зрения их семьи. Могу ей лишь поаплодировать.
– Ну, может, мне, кальд, тоже надо было так же подумать, да в голову не пришло. Правду сказать, я вроде как разозлился…
– Но никакого озорства над ней, надеюсь, не учинил?
– Нет, но начал думать насчет случившегося, не врет ли она, что побывала в самой середке, и сразу же понял: привирает здорово. В самой середке… такого ни про кого, даже про генералиссиму Мяту, не скажешь, потому что в самой середке все это время был ты. А что Склеродерма с тобой сразу же, как ты из схолы пришел, познакомилась… подумаешь, нашла чем хвастать! Я сам с тобой тогда же и познакомился. Ты чуть не каждый день к нам в класс приходил, говорил с нами, а еще я, ясное дело, видел, как ты патере Щуке с жертвоприношениями помогал. Так вот, подумал я и решил: запишу сам все, что сумею вспомнить, как только бумагой разживусь, а назову это все «Книга патеры Шелка», или еще как-нибудь вроде.
На сей раз от улыбки Шелк удержался успешно.
– Польщен, польщен. И как сейчас сидишь, разговариваешь со мной, тоже напишешь?
– Еще бы! – Помявшись, Бивень набрал полную грудь спокойного свежего воздуха. – Вот тебе еще резон, чтоб вниз не прыгать. Прыгнешь, придется мне прямо здесь книгу заканчивать, – пояснил он, постучав костяшками пальцев о палубу. – Прямо на этом месте, а после, может, еще малость порассуждать, с чего ты мог так сделать, и все. Конец истории. По-моему, не слишком хороший.
– Уж это точно, – согласился Шелк.
– Однако так ты и думал ее закончить. Думал бы о чем другом, ни за что не встал бы на самом краю. Что стряслось, кальд? Что-то… даже не знаю. Больно тебе отчего-то, больно – жуть как. Рассказал бы, в чем дело? Может, я чем сумею помочь… а не я, так Крапива.
Шелк, не вставая, отвернулся, чуть помедлив, скользнул вперед по гладким, покрытым олифой доскам и свесил ноги вниз, за край палубы.
– Иди сюда, Бивень.
– Боязно.
– Не бойся, не упадешь. Смотри: воздушный корабль идет плавно, будто по маслу, а я тебя сталкивать не собираюсь. Неужели ты мог подумать… Не стану, ручаюсь словом.
Бивень, опустив голову, подполз к нему.
– Вот, так-то лучше. Какой великолепный вид! Возможно, ничего великолепнее нам с тобой не увидеть более никогда. Упомянув о вашем классе, ты заставил меня вспомнить, что мне полагается учить тебя… такова одна из многих моих обязанностей, однако я самым постыдным образом пренебрегал ею с той самой беседы в обители. Помимо прочего, долг наставника велит мне показывать ученикам подобные вещи при всякой возможности – если потребуется, даже заставлять любоваться ими… и я воспользуюсь представившимся случаем с радостью. Взгляни же, ну! Разве все это не великолепно?
– Вроде небесных земель, – отважился заметить Бивень, – только чуточку ближе, и время сейчас дневное.
– Во-первых, гораздо ближе, а во‐вторых, солнце уже начинает сужаться, и посему времени у нас не так уж много. От силы пара часов.
– Но завтра можно будет посмотреть снова. Из окна посмотреть. Окон во всех гондолах хватает.
– А если ночью воздушный корабль разобьется или по какой-то причине будет вынужден сесть? – возразил Шелк. – А если круговорот внизу затянет тучами, как нынче днем, когда я выглянул в одно из окон? Давай полюбуемся, пока есть возможность.
Бивень с опаской подполз к краю на палец ближе.
– Вон там, внизу, виден город, большой, куда больше Вирона, а те крохотные светлые пятнышки – его жители. Видишь их? Полагаю, они так выглядят, поскольку смотрят вверх, на нас. По всей вероятности, никогда в жизни не видели воздушного корабля или вообще чего-либо летающего крупнее летунов. Будут гадать на наш счет многие месяцы, а то и годы.
– Может, это Палюстрия, кальд?
Шелк покачал головой.
– Палюстрия даже не