– Я… узрел в круговороте зло, – объяснил Шелк. – Прежде считал, будто знаю его как облупленное, а на самом деле понятия о нем не имел… но несколько дней назад начал видеть его отчетливо.
Умолкнув, он подождал отклика, однако никто не проронил ни слова.
– А около часа назад разглядел во всех подробностях, и это было ужасно… и я, что самое худшее, вместо того, чтобы, как следует всякому, ограничиться поиском зла в себе самом, принялся разглядывать, выискивать его в других. К примеру сказать, великое множество разглядел и до сих пор вижу в Бивне.
– Кальд, я же вовсе не говорил…
– И все это абсолютно, в корне неверно. Нет, я вовсе не хочу сказать, будто зла не существует – существует, и еще как, и будет существовать, поскольку зло неискоренимо, но видеть одно лишь зло, не только в Бивне – в каждом, во всех до единого… Уверен, потеря дара видеть добро причинила мне куда больше вреда, чем мог бы когда-либо причинить Бивень. Видя вокруг одно только зло, я всем сердцем возжелал воссоединиться с Иносущим, а сие само по себе оказалось бы злодеянием, но, к счастью, Бивень меня от него уберег.
– Я так рада, – шепнула Крапива, не сводя с Бивня сияющих глаз.
– Да-да, в самом деле, всего-то навсего взобравшись на крышу этой гондолы. И я ради его спокойствия больше туда не полезу, хотя стоять в небесах, улыбаясь круговороту, столь чудесно, что отказаться от подобного удовольствия невероятно, невероятно трудно. Представьте: попросту стоя у края крыши, я понял, что чувствует Шкиехаан в полете!
Чистик звучно откашлялся.
– Я насчет той струбцины хочу сказать кое-что. Не возражаешь, если сейчас и скажу, пока она со своими, из Тривиганта, не начала говорить?
– Выходит, ты ее отыскал.
– Да, только шланг-то оказался не топливным, а для подачи смазки.
– Что?! – вытаращив глаза, воскликнула Саба.
Но Чистик не удостоил ее внимания.
– Струбцина перекрыла подачу, двигатели перегрелись и дали клина, а та шкала впереди этого не показала – она ж только температуру емкости меряет. С емкостью все оказалось в порядке, и насос работал, только толку с него, если шланг пережат? Словом, номер седьмой мы худо-бедно откачали. Может, и остальные еще починим.
– Такими же, как прежде, им уже не бывать, – с отвращением буркнула Саба.
– Да не так уж они хороши были, – сообщил ей Чистик. – Я уже парочку кой-каких мелочей доработал.
Орев смерил обоих пристальным взглядом.
– Р-рыбьи головы?
– Кстати, я с ним совершенно согласен, – во всеуслышанье объявил Шелк. – Если уж мне суждено жить далее, поесть бы не помешало.
Саба, шагнув к стеклу, хлопнула в ладоши. Стекло засветилось, но серое лицо смотрителя, появившись в рамке, тут же исчезло, уступив место множеству пляшущих цветных пятнышек – розовых, персиковых, небесно-голубых, вмиг потемневших едва ли не до черноты.
Шелк пал на колени. Залитая солнцем штурманская рубка и все, кто стоял рядом, словно исчезли без следа.
– Шелк? – Невинное и в то же время чувственное, лицо в стекле поражало небывалой, сверхъестественной красотой. – Скажи, Шелк, не хочешь ли ты стать Пасом? Тогда мы были бы вместе… Шелк. Шелк?
Не в силах ответить ни слова, Шелк молча склонил голову книзу.
– В Майнфрейме тебя могут сканировать… оцифровать, как оцифровывали меня, Шелк, меня вместе с ним. Он взял меня за руку…
Тут Шелк обнаружил, что не мигая взирает вверх, на нее. Стоило ей улыбнуться, его дух растаял, растворился в ее улыбке.
– Твоя жизнь потечет своим чередом, Шелк. Останется прежней, и в то же время ты будешь Пасом, а он – тобой. Взгляни…
Лицо прекраснее лица любой из смертных рассеялось, словно дым. На его месте возник бронзовокожий, мускулистый человек о двух головах.
Одна из них оказалась головой Шелка.
XVI
Исход
Долгое время все они – летун по имени Шкиехаан, патера Наковальня с патерой Реморой, старуха, называвшая себя Моли, Крапива с Бивнем, супруга кальда и сам кальд – парили в бесконечной пустоте, озаряемой издали черным солнцем, напоминавшим формой катушку ниток. Наконец стремительно уменьшавшаяся алая точка посадочной шлюпки, моргнув напоследок, угасла.
– Прощай, Чистик. Прощай, мой ноктолат.
Казалось, говорящий где-то совсем рядом, однако некой нотке в его голосе – глубоком, звучном, исполненном печали – пришлось преодолеть немалую даль.
– Прощай, Чистик, – повторил Шелк и, лишь услышав собственный голос, осознал, что говорит вслух. – Прощай, сестрица. Прощай, Кошак. Прощайте навсегда.
– Сердце, – пробормотала майтера Мрамор. – У бедной генералиссимы Мяты просто сердце разорвется от горя…
– Он отправляется в места куда лучшие… лучше любых, какие доводилось видеть тебе.
– Мне лично он не понравился сразу, хотя эта распутница, Синель, отнюдь не лишена исключительных, незаурядных достоинств. Но, невзирая на это, я словно лишился…
– То есть вон туда? – тихонько, очевидно, не расслышанная никем, кроме Шелка, полюбопытствовала Гиацинт. – К тем точечкам?
– К той либо другой, – отвечал бог. – Либо к синему круговороту, либо к зеленому. До обоих посадочной шлюпке Чистика не долететь.
– Чистик… э-э… предан тебе, а? Как… мм… и мы все. И вдобавок… э-э… переменился к лучшему? Уверовал… пусть даже ты не… мм… э?
Отклика не последовало. Далекие искорки угасли. Гиацинт, вцепившись в локоть Шелка что было сил, указала за спину, на черное солнце вроде катушки ниток, испускавшее яркий свет.
– Что это?! Неужто… неужто?.. Посадочная шлюпка из него, изнутри вылетела!
– Это наш Круговорот, – пояснил Шкиехаан, утирая глаза.
– Вот эта… штучка?
Однако «штучка» тоже угасала на глазах, а Шелк несколько успокоился.
– Тебе Чистик нравился, да? Мне тоже. Доживу до возраста Его Высокомудрия – и то не забуду, как познакомился с ним в «Петухе», попивая бренди и тщетно стараясь разглядеть во мраке его лицо.
– Увидев гибель Эр, я не плакал. Не смог. Боль оказалась слишком сильна. Чистик не умер, однако больше никто не назовет меня «Сверху», как он. Об этом я и плачу.
– Хотелось бы мне, чтоб он высказался… мм… определенно, э? – промычал Ремора, запустив двигательный блок и поплыв назад, к округлому отверстию. – Удовлетворен ли… мм… Всевеликий Пас? Довольно ли этого? Достаточно ли?
Шелк с Гиацинт последовали за ним.
– Будь это так, мы, Груз, вернулись бы к своим стадам и полям и зажили по-прежнему, – рассудил Шелк. – Нет, Чистик всего-навсего обеспечил нам небольшую отсрочку. Пас не успокоится, пока круговорот не опустеет окончательно. Он свое отслужил.
За разговором они миновали границу полутени. После кромешной тьмы ее сумрак показался слепящим светом.
– Интересно, как Тартар ухитрился показать нам круговорот снаружи? – пробормотала Гиацинт. – Глаза ведь там быть не может, верно?
На это Шелк не ответил ни слова.
– Не нравится мне не ходить, – пожаловалась она. – Прямо чувствую, как бедра жиром обрастают…
Тут их нагнала майтера Мрамор.
– Ошибаешься, дорогая: с чего бы? Ты ведь совершенно ничего не ешь. Я за тебя уже всерьез беспокоюсь.
– И когда мне всякий под подол заглянуть снизу может, тоже приятного мало. Ясное дело, глупость, но все-таки. Всякий раз, как