– И твои вопли я слышала, – сварливо продолжила Склеродерма. – Прекрасно слышала, как ты кричал этим, впереди: быстрей, мол, быстрей!
В ответ я объяснил, что так распорядился Кетцаль.
– Кстати, а где он? – спохватилась Крапива. – Минуту назад тут был!
– Впереди, – ответил ей Балабан. – Я уж давненько его не видел.
Отдых наш продолжался, пожалуй, около часа, и все это время мы с Крапивой тревожились, как бы не потеряться, не отстать от остальных навсегда. Однако возможности отклониться от их пути нам не представлялось довольно долго: коридор тянулся почти по прямой с легким и, правду сказать, приятным уклоном книзу. Наконец мы набрели на боковой коридор, однако у входа в него нашли записку, подписанную Оленем. В ней говорилось, что написать ее велел Его Высокомудрие, что все продолжают идти главным коридором, и что всякому отыскавшему записку надлежит оставить ее на месте, дабы указать путь идущим следом.
Миновав еще около полулиги, мы услышали плач младенца и негромкий храп и вскоре догнали своих. И наши друзья, и соседи по кварталу, и моя матушка, и братья с сестрами – все они крепко спали. Склеродерма с мужем немедля легли, а я велел Крапиве тоже ложиться и, по возможности, хоть немного поспать. Едва опустив голову на мою куртку, она уснула не менее крепко, чем Склеродерма.
Усевшись рядом, я снял ботинки, растер усталые ноги и начал прикидывать, что делать дальше. С одной стороны, я обещал Кетцалю стеречь остальных и прекрасно помнил рассказы Шелка о тварях вроде собак, среди солдат называемых богами, а среди заключенных – бульками. С другой же – устал и проголодался я зверски, по отдыху истосковался давным-давно, а Кетцаль, попросив меня покараулить нашу компанию, насчитывавшую к тому времени больше четырехсот человек, не сказал ни слова о том, кто будет караулить меня, чтоб я тоже поспал час-другой.
После множества долгих, неторопливых (уставший, соображаю я крайне медленно) раздумий я решил честно постоять на часах, пока кто-нибудь не проснется, поручить караул ему и лечь спать.
Вскоре я вроде бы едва не уснул, не дождавшись замены, поскольку мне показалось, что из полумрака доносится негромкое хлопанье крыльев, как будто вдоль коридора, где-то в изрядном отдалении от меня, летит большая сова. Поспешно выпрямившись, я вскинул голову, прислушался, но не услышал ни звука. Спустя недолгое время меня осенило: да ведь Кетцаль жаловался на частую бессонницу! Рассудив, что, если ему снова не удается уснуть, он вполне может покараулить наших вместо меня, я поднялся и, с осторожностью огибая спящих, двинулся на поиски, однако Кетцаля нигде не нашел.
Словами не описать, как я был ошеломлен – ошеломлен и испуган! Снова и снова твердил я себе, что наверняка ошибся, что его черные ризы, должно быть, прикрыты одолженным у кого-то одеялом или плащом, и посему вглядывался в те же лица, которые рассматривал считаные минуты назад, пока искренне не поверил, будто способен составить словесный портрет каждого из спящих, да еще в точности указать по памяти, где он лежит. Среди нас имелось около дюжины младенцев, множество ребятишек постарше, немало женщин, а вот мужчин, считая патеру Ремору и Балабана, – не более сорока. Оценив соотношение, я твердо решил, что женщина – пускай даже девчонка – может покараулить спящих ничуть не хуже: в случае чего просто разбудит меня, и дело с концом.
И вот, наконец, мне пришло в голову задаться вопросом: что сделал бы в моем положении Шелк? «Наверное, помолился бы», – решил я и, опустившись на колени, сложив перед грудью ладони, смиренно склонив голову, начал молить Иносущего, сжалившись надо мной, горемычным, разбудить хоть одного из спящих поблизости, причем особо, недвусмысленно подчеркнул, что женщина либо девчонка тоже вполне подойдет.
Подняв голову, я увидел, что среди спящих кто-то сидит, а, разглядев в полумраке темные остекленелые глаза проснувшейся, сразу же понял, с какой издевкой Иносущий откликнулся на мои молитвы.
– Мукор, – зашептал я, – давай сюда. Поговори со мной, пожалуйста.
Ее лицо воспарило вверх, точно лик призрака, и невесомо, плавно поплыло вдоль коридора ко мне. Не догадайся я вовремя, что на ней попросту черное облачение сибиллы…
– Мукор, где твоя бабушка? – спросил я. – Здесь ведь была…
Оцените, с каким запозданием мне вспомнилось, что майтера Мрамор, спящая разве что изредка, – идеальная замена для меня в карауле!
– Ушла, – ответила Мукор.
Ни на что большее я, еще во Дворце Кальда запомнивший, как редко она раскрывает рот, не рассчитывал, однако секунду-другую спустя Мукор добавила:
– Ушла с человеком, которого нет.
Это уже несколько обнадеживало, но спрашивать, кто таков человек, которого нет, казалось бесполезным. Поразмыслив, я спросил, не пошлет ли она свой дух поглядеть, где бабушка и не нужна ли ей помощь. Мукор кивнула, а после мы молча просидели бок о бок по крайней мере четверть часа. Я чуть было не задремал снова, но тут Мукор заговорила:
– Она несет его. Плачет. Хочет, чтоб пришел кто-нибудь.
– Твоя бабушка?
Должно быть, я заговорил громче, чем собирался: Крапива, подняв голову, села и спросила, что стряслось.
– Там. Недалеко, – пояснила Мукор, указав в глубину коридора.
И вправду, далеко идти не пришлось. Едва потеряв из виду спящих друзей, мы встретили майтеру Мрамор в не по росту длинных, волочащихся по полу ризах авгура, кое-как накинутых на плечи, с Кетцалем на руках. Для отражения чувств лицо ее (что я старался подчеркивать при всякой возможности) приспособлено не было, но каждый жест, каждое движение переполняла невыносимая, рвущая сердце боль.
– В него стреляли, – сообщила она. – Стреляли, но он не позволяет остановить кровь.
Голос ее тоже был полон муки.
Ужасающее, не просто вспухшее либо осунувшееся, но изуродованное – казалось, длань смерти смяла его скулы и подбородок – лицо Кетцаля медленно, словно цветок, развернулось к нам.
– Какую кровь? – заговорил он. – Разве вы видите кровь, дети мои?
Полагаю, мы дружно покачали головами.
– Ну, а возможно ли остановить кровь, если кровотечения нет?
Я вызвался понести его, но майтера Мрамор отвергла помощь: он-де совсем ничего не весит. Позже мне представился случай убедиться, что она почти не преувеличила: младшие братья, которых я нередко поднимал на руки, и те весили больше.
Крапива спросила, кто в него стрелял.
– Штурмовики из Тривиганта, – с кривой, напоминавшей скорее страдальческую гримасу улыбкой ответил Кетцаль. – Они уже здесь, внизу, дочь моя. Копали траншеи к востоку от города, искали ходы поближе к поверхности, и вот, один отыскали. Думают, Шелк… – Осекшись, он негромко ахнул. – Думают, Шелк с нами, но помешать нам постараются в любом случае. Так им велит Сфинга.
– А нам нужно выполнить волю Паса, – добавил я.
– Верно, сын мой, только смотри, не забудь того, что сказал сейчас.
К этому времени до спящих уже было рукой подать. Помня, что, если