Ну, а если это не сон? Если так всегда?
Свет все равно сильнее. Только не надо закрывать глаза. И не следует останавливаться.
3
Дорога и небо. И степь. Все, как в то утро... Почему-то вспомнился именно тот июньский день. Может быть, потому, что он был первым.
Дорога и небо...
Слева и справа к самым обочинам подступали плотные строи колосьев — золотистых, трогательно дружных в своем союзе и неуловимом порыве. Казалось они остановились только на миг. Чуть склонились и зашептались. Шепчутся, точно сговариваются шагнуть еще дальше, и не решаются, и не решаются...
А дорога — ровная, молчаливо-спокойная — простерлась через всю степь, чтобы там, у самого горизонта, также величественно пройти сквозь голубые волны марева.
В тот утренний час их было на этой дороге двое. На всю степь только двое. Шли легко и совсем забыли про велосипеды — катили их рядом, будто не знали, для чего они существуют.
Говорили сразу и он и она. И это не мешало им понимать друг друга.
— Ах, Толя, десятый класс — это не девятый.
— Нет, не девятый.
— И нам придется...
— Конечно, придется...
И смеялись. И тут же про небо. Почему оно сегодня такое синее-синее? А жаворонки — как колокольчики... И почему облака именно сегодня такие кипенно-белые? И почему...
И замолчали. И посмотрели друг на друга. И потупили глаза...
Шли, точно вслушивались во что-то. За стеною колосьев, совсем близко, озабоченно вскрикнула перепелка. Вскрикнула и весело завела: «Пить-пойдем, пить-пойдем, пить-пойдем»... Ей с готовностью ответили: «Пить-пить-пить»...
Он сказал:
— Я бы вот так шел и шел...
И не договорил.
Но она, наверное, поняла его. Остановилась, отбросила со лба светлую прядку волос. Снизу вверх посмотрела на него. Взгляд у нее особенный. Глаза говорили: «Я знаю что-то такое, чего никто не знает. Но я расскажу это не каждому, ах, нет, не каждому. Я расскажу только одному».
Глаза мягко улыбались своей тайне. Тихо искрились в тени пушистых — недлинных, но очень пушистых — ресниц. Сейчас они казались синими — наверное, в них отражается небо. На самом деле глаза зеленые, как речная вода.
Ему хотелось спросить: «Ну что ты знаешь? И кто он? Может быть, я? Наверное, не я? Совсем не я»...
Глаза говорили: «Ах, не скажу». Но это глаза. А губы... Он вначале даже не поверил. Губы тихо шепнули:
— Я тебе, Толя, все скажу...
Солнечный зайчик — наверное, от руля — упал ей на щеку.
— Все-все... Когда-нибудь, не сейчас.
И вдруг вспомнила про велосипед, рассыпала по степи трель звонка.
— Оля...
Но она уже не слышала его. Издали до него донесся переливистый смех. А может быть, это еще висели в воздухе отголоски трели.
— Оля!
Ветер надул ее кофточку и, может быть, даже приподнял над землею. Оля как бы плыла по воздуху — легко и стремительно. Это было обманчивое впечатление: впереди ложбина, и Анатолию не виден велосипед. Он мог бы догнать ее в два счета. Но что-то удерживало его на месте. Слова, сказанные Олей, были здесь, возле него, и он спешил их понять, как если бы они могли раствориться в воздухе. А она ускользала все дальше и дальше и ни разу не оглянулась.
Анатолий резко перекинул ногу через седло. Когда он спустился в ложбину, Оля была уже на гребне степного переката. Теперь он видел всю ее маленькую, крепкую фигурку — она четко вырисовывалась на фоне лазурного неба. Отсюда, снизу, казалось, что там, наверху, дорога делает немыслимый скачок, устремляясь прямо в синюю бездну. Это впечатление было совсем уж обманчивым: за перекатом пологий спуск. Поднимешься на гребень, и вот она перед тобой станица. Лежит в огромной зеленой котловине — сразу не окинешь взглядом, не поймешь, что к чему. Сады и кущи, сады и кущи... Из-за пышных крон проглядывают то белая стена, то сверкающая в лучах солнца оцинкованная крыша, то нарядно подстриженная камышовая стреха... И все словно плывет по голубому океану. Не станица, что-то сказочное.
В первый раз они обнаружили это вчера. Поднялись на бугор и долго смотрели вниз. То, что открылось перед ними, волновало, и слова не находились, а может быть, были лишними. Конечно, лишними. И без слов их что-то связывало. Оно жило в самом молчании — теплое, лучистое, понятное и непонятное.
Оля уже спрыгнула с велосипеда и махала ему рукой.
Когда он подошел к ней, она смотрела вниз — на станицу.
— Оля!
Она дунула на прядку волос, упавшую ей на лоб, и вскинула на него глаза. Он сжал ладонями руль так, что скрипнули резиновые накладки.
— Оля, ты должна сказать мне все!
Она отодвинулась от него, словно не понимала, что ему нужно, и удивлялась. Но это удалось ей только на мгновение. Глаза тут же сказали: «Сейчас... Сейчас...» И дрогнули, заискрились — по речной глади прокатилась веселая рябь: «Ах, нет, не скажу...»
У нее всегда так, без перехода. Он решительно подвинулся к ней:
— Ты должна сказать. Потому, что... потому...
На речной ряби ярче заиграло солнце.
— А ты догонишь меня?
И скользнула вниз, и как там, в ложбине, рассыпала на всю степь трель звонка.
Он крикнул ей вслед:
— Я люблю тебя! Люблю!
Оля не отозвалась, будто не слышала.
* * *
Машину резко встряхнуло. Сквозь раздвинутый полог Груздев увидел, что дорога уже не бетонная, а выложенная брусчаткой. Значит, свернули в сторону. Туман по-прежнему был густым. Редкие артиллерийские разрывы — теперь уже не выстрелы, а разрывы — слышались справа. Но они тоже были отдаленными. Как видно, колонна двигалась по рокаде, вдоль фронта.
Но что было дальше? Там, на степной дороге...
— А ты догонишь меня?
Он выждал, чтобы Оля отъехала подальше, и ринулся вниз так стремительно, что в ушах засвистел ветер. Поравнялись на мосту. Она заговорила первой:
— Толя, а знаешь...
И совсем неожиданно:
— Сколько сейчас времени?
Он глянул на часы:
— Без двадцати одиннадцать.
— Поехали.
— Но мы и так едем.
— Надо скорее.
И снова глаза заискрились в улыбке: «Я знаю что-то такое, чего никто не знает...»
Ну и знай! Знай! Спрашивать не стану. Нет, Анатолий этого не сказал. Отвернулся и с подчеркнутым вниманием стал разглядывать свои часы. Они у него большие, во всю ширину руки, как компас. Новенькие, совсем новенькие. Кировские. Их купили старшие братья — Федор и Михаил. В