Отец часто говорил: «Человек силен правдой. Никогда не криви душой, Анатолий». Но он и не кривит. Сказал Оле напрямик. А если она молчит... Это ее дело. И не надо спрашивать. Но может быть, она не услышала? Тогда он должен сказать...
Он поднял голову и перестал вертеть педали. Навстречу им двигалась широченная пятиугольная арба — на таких возят сено и солому. Быки на ходу жевали, сонно переставляли ноги. На арбе сидели колхозницы с оклунками и кошелками, оживленно переговаривались, смеялись:
— Рано, кума, отбазарювалысь.
— Зранку...
Им пришлось посторониться, и они ехали теперь друг за другом.
Слева, за огородами — их почему-то называют болгарскими, — был другой мост, и Анатолий видел, что по нему движется сразу два воза. Наверно, большой сегодня базар. Впрочем, чего же удивляться — воскресенье.
А говорить все-таки не следует.
Но она слышала. Она знала. И она сказала ему все в тот же день. Но это было потом. А еще прежде...
4
Под колесами «студебеккера» глухо застучало.
— Мост, — сообщил Марьин, — и речка какая-то.
Алябьев плечом отодвинул ефрейтора, высунулся из машины по пояс и уже оттуда заговорил:
— Во-первых, не мост, а переправа. Запомни, Марьин, переправа. Во-вторых, не речка, а река. И называется она Вислой.
Подвинулся в сторону, словно приглашал посмотреть на Вислу других. Повернулся и торжественно сказал:
— С новосельем, братцы. Въезжаем на плацдарм. Только вот на какой, пока неизвестно.
Марьин, не отходивший от заднего борта машины, призывно махнул рукой:
— Гляди, чаво написано на указателе: Маг‑ну... Магнушев. Слово какое чудное.
— Значит на Магнушевский.
Колонна сразу же втянулась в лес. Теперь ехали медленно, и моторы гудели глуше. Плацдарм встретил их тишиной — плотной, устоявшейся, и Кирсанов, самый молодой солдат взвода, молчавший всю дорогу, сказал:
— А тут совсем не так, как было на Днестре. И тебе машины и всякое такое.
— Чего такое? — спросил Алябьев.
— Ну, всякое там спокойствие.
— Тоже сравнил. На Днестре был пятачок, а тут плацдарм в глубину километров пятнадцать.
— Когда же это ты успел подбить счет? — спросил Булавин.
— Газеты надо читать. А в общем, поживем — увидим, как оно будет... «всякое такое».
— Однако верно, — заметил сержант Рябых. — Курочка в гнезде, а яичко... еще дальше. Время покажет.
Точно подтверждая его слова, время тут же и показало: где-то совсем близко гулко сыпанули автоматы. Но они тарахтели недолго. Рябых сказал:
— Война, она везде одинаковая. Или ты его или тебя. Однако лучше мы его, конопатого...
И загораясь веселой злостью, привстал и своей широченной ладонью хватил Алябьева по колену.
— Трам-тара-рам и кишки набок!
Алябьев вскинул руки, втянул голову в плечи и, ломая язык, забормотал:
— Гитлер капут! Гитлер некарош. Меня убивайт тоже не есть карош.
И зашумели, задвигались, и Груздеву показалось, что вовсе нет никакой машины, и они после успешного поиска сидят в тесном блиндаже взвода, там, на Днестровском плацдарме. Рубеж пройден. Тот внутренний рубеж, за которым человек, отбросив нечто личное, перестает принадлежать себе. Пройден. Ведь они были старыми окопными солдатами. И на сердце у Груздева стало легко и покойно. Нет, это был совсем не тот покой, в котором человек отдыхает душою. Тут, на плацдарме, открытом всем огням, такой отдых уже невозможен. Просто это была уверенность в том, что все идет так, как надо. А рядом с этим чувством жило тепло. Совсем особенное тепло. Из полумрака, из ничего ему улыбались родные, до боли родные глаза. Милые, зеленые, как речная вода... Но почему же они не увидели его там, на дороге?
Колонна свернула на просеку и остановилась. Младшего лейтенанта Семиренко позвали к головной машине, в которой ехал командир полка майор Барабаш. Вернулся он быстро.
— Выгружайся!
Отвел взвод в глубину леса:
— Надо найти подходящую землянку. Есть тут старые, заброшенные.
И, повернувшись к Груздеву, закончил:
— Действуй. Я ухожу на рекогносцировку местности.
Офицеры — командиры минометных рот и артиллерийских батарей во главе с командиром полка майором Барабашем — уже шли по дороге, направляясь к переднему краю. Туман, заметно поредевший, быстро смешивался с вечерними сумерками. Груздев огляделся. Лес был густым, старым. Рядом с вековыми соснами стояли размашистые ели. Кое-где виднелся орешник.
Землянку нашли поблизости. И пока приводили ее в порядок, совсем стемнело. На западе, за лесом, изредка взлетали ракеты. Нечасто стучали пулеметы. Фронт жил своей размеренной жизнью.
Груздева все плотнее обступали заботы. Надо было найти воду. Следовало накормить людей. Алябьев спросил:
— Сварим кашу?
Уезжая, они взяли с собою два ведра.
— Обойдемся консервами. Нужно узнать, где передний край, тогда и будем жечь костры.
Но за заботами он все не забывал о том, что где-то рядом, может быть, совсем близко, в этом же лесу, находится она — Оля. Да, да. На автобусе был знак их дивизии: квадрат и в нем цифра шесть. Теперь ему казалось, что он сам видел этот знак.
Груздев вглядывался в черноту ночи, в широкие лесные тени, словно мог рассмотреть за соснами «санитарку» — один из сотен других санитарных автобусов.
* * *
Младший лейтенант Семиренко вернулся часа через три. Попросил воды, напился и, не став есть, собрал разведчиков в землянке.
— Передний край противника отсюда примерно в трех километрах. Немцы занимают позиционную оборону. Известно, что у них три позиции. В каждой по две траншеи. Есть доты и дзоты. Нашему полку выделен участок шириной около километра.
Обвел своим строгим взглядом лица, будто хотел убедиться в том, что разведчики уяснили эти слова: «шириной около километра». На них мог не обратить внимание разве что только Кирсанов. Но все другие поняли Семиренко очень хорошо. Они увидели за этими словами то, о чем командир взвода говорить пока не может, поскольку не имеет основания — приказа. Но им и не надо объяснять, что такой узкий участок дается хорошо укомплектованному полку только для наступления.
— Слева от нас полк 1368‑й, справа — 1375‑й.