И еще раз оглядел разведчиков, словно уже выбирал среди них тех, кто сделает это. Остановил взгляд на Груздеве, потом перевел его на Алябьева, Булавина. Они всегда назначались в группу захвата.
— Задача минометных и артиллерийских расчетов, прибывших с нами: подготовить огневые позиции для своих рот и батарей. Полк прибудет через десять дней.
Помолчал и закончил:
— Подходы к переднему краю скрытые. Можно ходить днем. Действовать начнем завтра утром. А теперь спать. Наряд назначен?
Вопрос относился к Груздеву.
— Назначен.
Вот так и закончился для них этот первый день нового года.
Груздев, однако, долго не спал. Лежал на мягкой, подмороженной и потому почти не пахнущей хвое и вспоминал, вспоминал и видел себя на залитой солнцем станичной улице... И слышал... Не клекот пулеметов, не треск автоматов.
— Завтра поедем?
Это говорит Оля. Остановились у калитки — их дома рядом. Говорит и улыбается ему из-под своих пушистых ресниц. А потом...
5
Все началось потом. Вот он идет к своей калитке. Перекатывает велосипед через порожек.
Во дворе его встречает Серафима — в семье Груздевых все зовут ее Симочкой. Она тоненькая — девчонка девчонкой и только платок носит по-бабьи, завязывает узлом под самым подбородком. Впрочем, это с недавнего времени, с тех пор, как Федора призвали на сборы. До этого ходила в беретах. Их у нее добрый десяток. Все яркие-преяркие: оранжевые, красные, малиновые... Говорит, что именно такие ей и идут — под карие глаза и черные волосы.
— С Лелей? — спрашивает Симочка. — Сколько?
— До Александровки и назад. Двадцать пять километров. Если бы без Ольги, так до самой Ильинки доехал бы.
— Ну иди, записывай. Все-таки двадцать пять.
Она знает, о чем говорит. От Симочки у Анатолия секретов нет. Сейчас пойдет и запишет. Но прежде нужно вытереть велосипед. И пока он это делает, Симочка рассказывает:
— Тут дружок твой приходил — Шурка. Говорит, в МТС вам пора.
— Успеем. Пойдем дня через три.
Летом они работали весовщиками. На токах.
Симочка вздохнула:
— Жарко...
Потом он усаживается в передней за стол, кладет перед собой толстую тетрадь в картонном переплете. На обложке написано: «Программа-минимум».
Отыскивает нужную страницу, берет ручку.
Симочка от двери говорит:
— И палит, и палит...
Ставит на пол подойник, подходит к зеркалу, повязывает платок так, что видны одни глаза — собирается на выгон.
— Глянь, Толик, на время. Чегой-то мне кажется, что рано.
И он снова, в какой уж раз в этот день, смотрит на часы:
— Без пяти двенадцать.
Симочка совсем уже собралась, потом заглядывает в свою комнату. Из-за стола Анатолию видна никелированная спинка кровати и пирамида подушек. Настоящая пирамида! Внизу подушка большая, на ней поменьше, и еще поменьше и так до самой маленькой — величиной с конверт. Федор, посмеиваясь, говорил: «И зачем нам эта вавилонская башня?» Симочка отвечала, не вдаваясь в подробности: «Ничего ты не понимаешь».
Совсем уж собралась и вдруг возле самой двери садится на стул, всхлипывает. Анатолий отодвигает тетрадь, насмешливо смотрит на Симочку:
— Это чего же, от жары?
Она склоняет голову, будто рассматривает кончики платка, и всхлипывает. Анатолий пускает в ход более сильное средство:
— Вот сейчас возьму и напишу Федору.
Симочка развязывает платок, вытирает слезы. Не слезы, а слезки — маленькие, кругленькие, светленькие.
— Не надо, Толик. Это я так... Не надо.
Берет подойник, подходит к столу, наклоняется, читает:
— Вело... Велокросс... двадцать пять. А марш бросок что такое? Это когда пешком?
Она задабривает его. Анатолий упирается:
— А то еще бабушке расскажу.
Но по голосу Симочка, наверное, чувствует, что он не расскажет.
— Не надо, Толик.
И снова повязывает платок. Анатолий встает: нужно разговор довести до конца.
— Ты вот что, Сима, во-первых...
— Что, Толик?
— Во-первых, не называй меня так — не маленький.
Она отступает к двери, делает ему поклон:
— Звыняйте, Анатолий Игнатьевич, опаздую...
Смеется и на пороге сталкивается с Михаилом. Он делает строгое лицо:
— Вы что тут, артисты?
— Звыняйте, — не переставая смеяться, говорит Симочка. Это уже относится к Михаилу.
В коридоре снова вздыхает.
— Жарко...
Михаил спрашивает:
— Опять плакала?
Анатолий исподлобья смотрит на брата:
— С чего ты взял?
— Слышал. Ты вот что...
Пощипывает усы. Они у него совсем коротенькие — только начал отпускать. Он хочет сказать еще что-то, но умолкает: за окном происходит странное и непонятное. Задребезжало, покатилось по земле ведро, послышался топот и сразу не то вскрик, не то плач. И тотчас в комнату вбегает Симочка. Без платка, с рассыпавшимися по плечам волосами.
Она хватает воздух открытым ртом, приговаривает, пришептывает:
— Ой, лышечко, ей, Федечка.
Бросается через переднюю в свою комнату, дрожащей рукой тянется к черному кругу репродуктора. Они ничего не понимают, а Симочка все никак не может попасть вилкой штепселя в розетку, сваливает на пол подушки, кричит чужим голосом:
— Война!
Позже, значительно позже, вспоминая этот день, Анатолий всегда видел черный диск репродуктора, цветные подушки, разбросанные по полу, и Симочку с черными, растрепанными волосами и лицом белым, как стена. Но тогда... тогда он, как и многие люди — молодые и немолодые, — еще не видел, не мог понять всей страшной глубины развергшейся бездны.
Шагая через подушки, они подошли к самому репродуктору.
— Пришла беда, отворяй ворота.
Первой сказала это бабушка. Она вошла в комнату незаметно и стояла рядом с ними — сгорбившаяся, держа в больших, почти мужских руках качан капусты.
Он скосил глаза на бабушку — не понял ее. А она положила капусту на стул и стала подбирать подушки. Симочка сидела на кровати, опустив голову, уронив на колени руки. За ее спиной на стене висела изогнутая казачья шашка...
Это тоже вспоминалось часто. И еще лицо Михаила — твердое, потемневшее. Оно будто окаменело и стало очень похожим на лицо отца. Прежде Анатолий этого сходства не замечал.
— Война, — выдохнул Михаил и слепо посмотрел в окно.
Анатолий проследил за его взглядом и выскочил во двор, словно война шла тут же, за окном, и он боялся что-то пропустить. По улице, прямо посередине, по пыльной дороге, бежал Давидка. Полгода назад он вместе со старшим братом — скрипачом Сигизмундом приехал из Польши. Они снимают квартиру через три дома от Груздевых. Рубашка на Давидке совсем мокрая.
— Ты чего? —