У соседнего окна лежат Алябьев и Булавин. Ефрейтор шепотом говорит:
— T-VI.
Сержант возражает:
— T-IV.
— «Пантеры», — настаивает Булавин.
Алябьев в рифму прибавляет словечко, наверное, только что придуманное и явно непечатное. Спохватившись, косо смотрит на Груздева, быстро отводит глаза и нарочито обстоятельно объясняет:
— У «пантеры» ствол длинный, целых пять метров, и скорость не та. А у этих пушки укороченные.
Танки все еще далеко, сквозь сетку дождя их рассмотреть трудно, но кажется, Алябьев прав. Атакуют T-IV, модернизированные.
— За танками пехота, — докладывает Сидоренко.
Груздев видит и пехоту. Маленькие серые фигурки. Он протягивает руку к телефону:
— Товарищ семнадцатый, с фронта двенадцать танков и до двух батальонов пехоты. Примерно в километре. В створе между кирхой и правой окраиной села.
С другого конца провода доносится хрипловатый со сна и спокойный, удивительно спокойный голос майора Барабаша:
— Слышу, разведчик, слышу. Вызываем длинноруких. Продолжай наблюдение.
В спокойствии майора то же чувство, которое владеет Груздевым. Оно и в подчеркнутой официальности Сидоренко.
— Слева, на участке 1375-го полка, — четырнадцать танков.
Низкий дробный гул подминает под себя все звуки, туго бьет в стекла окон. Наверное, они дребезжат. Но этого не слышно. Груздев рукавом протирает стекло и чувствует, как оно дрожит. Сколько времени нужно, чтобы подготовить данные для стрельбы, передать их за Одер — на батареи и открыть огонь?
За домом дружно ухают минометы. Они разрывают гул танков и, словно не давая ему снова соединиться, стреляют часто-часто. Мины ложатся сразу же за танками. Минометчики отсекают пехоту.
А тяжелые батареи все молчат.
Груздев скользит взглядом по подковообразной линии обороны полка. Мелко, слишком мелко окопались стрелки.
Танки уже в полукилометре. Из коротких, толстых стволов вырывается пламя.
А «длиннорукие» молчат. Ну огонь же, огонь! Еще минута — и будет поздно.
Неожиданно здание вздрагивает. Алябьев показывает пальцем на пол и смеется. Что такое? Ах, да, там, внизу, дивизионная пушка. Она под ними. Перед рассветом артиллеристы через пролом в стене вкатили орудие прямо в комнату. Но это единственная 76‑миллиметровка. Больше ничего переправить не удалось. Настил не выдержал. Есть еще несколько сорокопяток. Только сорокопяток. Вот они... Дан! Дан! Дан! С металлическим звоном, зло и густо.
Танки неотвратимо надвигаются. Но пехота отстала. Пехота залегла. А до танков не более четырехсот метров. Идут все двенадцать. Все двенадцать! Груздева охватывает то состояние, которое он испытал в первый раз там, на крутом берегу предгорной речушки, за Невинномысской. Короткая, четкая мысль, обостренный слух и тело, как один мускул. И чувство, овладевающее человеком, когда ему, именно ему предстоит на виду у всех сделать очень серьезный, самый серьезный в жизни шаг. Он берет в каждую руку по противотанковой гранате и поднимается:
— Алябьев остается здесь, остальные за мной!
Но Груздев не успевает дойти до лестницы: над самой крышей, казалось, вдавливая ее своим ревом, проносится лавина тяжелых снарядов. Ветер срывает с головы капюшон. Груздев оглядывается и видит, что стекол в окнах уже нет. Он возвращается на свое место и чувствует, как ходуном ходит весь старый дом.
Сидоренко что-то говорит. Груздев с трудом разбирает слова:
— Два-а подбиты! Два-а горя-ят! Еще‑е один!
И совсем внятно:
— Они пристрелку заранее сделали, когда ты спал.
Черный дым застилает все поле. Танки горят без пламени. Немецкие всегда так. Огня почти не видно. Черный густой дым, чуть подкрашенный в середине. Потом взрыв и снова черный дым.
— Еще один!
Сколько это? Уже шесть. Где остальные? Кажется, они остановились. В дыму не поймешь. А тяжелые все бьют и бьют. Они действительно длиннорукие. Достали с того берега. Что-то сделали, наверное, и сорокопятки. И дивизионка. Одна-разъединственная... А до стрелков так и не дошли.
Неожиданно из дымного облака вырывается танк. Он серый от грязи, но Груздев различает на его приземистой башне какой-то странный рисунок. Трудно понять, что там. Но это рисунок. Рядом с крестом.
Танк идет к стыку между вторым и третьим батальонами. Полосу огня тяжелых батарей он уже прошел. Дан! Дан! Дан! Это снова сорокопятки. Но, кажется, они ничего не могут сделать. Дан! Дан!
— Готов! — кричит Сидоренко.
Танк заваливается набок и останавливается. Но он не горит. Стоит накренившись, забрызганный грязью, закопченный. И не горит.
Решение созревает молниеносно Груздев вскакивает:
— Булавин и Лукашов, за мной!
Задачу объясняет на ходу:
— Надо взять экипаж.
Земля покачивается под ногами. В прогорклом гудящем воздухе разлит тяжелый маслянистый дым. Они бегут вдоль дома, потом через поле к участку второго батальона. Ложатся только у самых окопов.
Теперь до танка метров пятьдесят. Он чуть в стороне. Груздев говорит:
— Обойдем слева. Надо зайти с моторной части.
Поворачивается к стрелкам, ищет глазами командира взвода. Попробуй его найти. Все стрелки сейчас одинаковы: обросшие щетиной лица, охваченные сборчатыми, задубевшими на дожде капюшонами плащ-палаток. Он придвигается к ближайшему окопу. Лицо у стрелка мокрое, а губы потрескавшиеся, словно его палит жар.
— Передай по цепи: «Разведчики берут экипаж танка. Не стрелять. В случае чего прикрыть».
Стрелок приподнимается, под ним хлюпает вода. Тыльной стороной руки он вытирает сухие губы, размазывает на щеке грязь:
— Ладно, давай. Они под танком. Видал, как из люков выбирались. Однако не стреляют.
Груздев делает короткую перебежку. Потом еще одну. Немцы не стреляют. Земля, как квашня. Мягко расползается под ним, наплывает на руки. Груздев поднимается с трудом. Ноги вязнут, и у него такое ощущение, что сейчас он потеряет сапоги.
Танк уже справа. Не стреляют.
Зад бронированной машины высоко задран. Там кто-то есть. Есть! Кажется, мелькнуло лицо. Груздев делает еще несколько скачков и сворачивает к танку. Он чувствует: теперь ложиться не следует. Это — поединок нервов.
Два шага, три, пять, десять... Руки плотнее сжимают автомат. Палец на спусковом крючке. Они не стреляют и не выходят.
Поединок продолжается.
Еще пять шагов.
Где-то в дыму ревет мотор.
Еще пять...
К гулу мотора примешивается лязг металла.
Теперь пора! Груздев резко садится на корточки, целится между гусениц:
— Хенде хох![12]
Булавин стоит, Лукашов припал на колено.
— Хенде хох!
Они выбираются из-под танка молча, ногами вперед. Их четверо. Все в комбинезонах. У одного оторван мизинец. На рукаве грязь смешалась с кровью. Лицо полное, чисто выбритое, на нем, кажется, даже следы пудры. Наверное, офицер.
Мотор ревет прямо за спиной. Но оглядываться некогда. Груздев показывает рукой в