— Форвертс! Вперед!
Лукашов неожиданно кричит:
— Танк! Позади танк!
Груздев не оглядывается:
— Форвертс!
Тот, что с оторванным мизинцем, вдруг опускается на землю, закрывает руками лицо и извивается в конвульсиях. Его рвет: контужен. Три других делают шаг навстречу Груздеву. Один из них пригибается, как бы для прыжка. Груздев поднимает автомат и стреляет не целясь. Очереди почти не слышно. Гул мотора давит в затылок, гнет Груздева к земле. Но он все так же не оглядываясь, перешагивает через убитых, показывает Булавину и Лукашову на немца, который по-прежнему извивается на земле, закрыв руками лицо.
— Несите!
Они не понимают. Он подталкивает их к нему:
— Несите!
— Танк!
— Несите! Прикрою.
Они подхватывают немца под руки, а Груздев заползает под разбитый танк. Это пришло само собою. Оно делается в одно мгновение. Догадка и тут же решение. Танк идет на выручку. Тот, с оторванным мизинцем, их командир. Они хотят его спасти. Давайте, давайте поближе. Вы должны подойти вплотную. Иначе ничего не выйдет. Впрочем, теперь и так не получится.
Но давайте же! Смелее! Должно быть, вы отчаянные солдаты. Ну, кто кого?
Танк вырастает перед глазами — огромный и такой же серый, как раскисшая от дождя земля. Огромный... Но это только в первое мгновение. Потом остаются лишь гусеницы. Нет, не они, а траки. Твердые, неумолимые. Даже в дыму они матово отсвечивают, бегут друг за другом, в лепешку раздавливают пни и камни. Траки... От них нельзя оторвать взгляда. Они гипнотизируют и давят на расстоянии. Траки... Нет ни башни, ни жерла орудия. Только они. Весь танк состоит из одних траков. Они давят, и им ничего нельзя сделать. Но в том-то и дело, что можно. Можно!
В каждой руке у Груздева по гранате. Он подносит ко рту ту, что в правой, берет в зубы матерчатую петлю чеки...
Неожиданно траки умеряют свой бег. Почему? Почему танк остановился? Все в порядке: он разворачивается. Прикрываясь подбитой машиной, танк подойдет задом. Чтобы легче было уходить. Но ты никуда не уйдешь. Никуда!
Груздев сжимает зубы, выдергивает чеку и почти без размаха бросает гранату. Под гусеницу.
Может быть, ему это показалось, но он уверен, что успел заметить, как траки раздавили гранату. Тугая, грохочущая волна подкидывает его, и он ударяется головой обо что-то твердое. Но уже в следующее мгновение Груздев открывает глаза и видит в дыму не гусеницу, а искареженные, повисшие в воздухе колеса. Мотор все гудит. Или это голова?
Он перекидывает гранату из левой руки в правую, нащупывает пальцем петлю. Теперь надо немного приподняться. Эту нужно закинуть на моторную часть.
Взрыв снова бросает его на землю. Но на этот раз волна мягкая. Главная ее струя прошла поверху. Тут же в лицо ему плеснул дым. Не тот, прежний. Новый — едкий, жирный и горячий.
На ощупь он выбрался из-под танка и, сделав два шага, оперся о его борт. Дым распирал легкие, и его никак нельзя было выдохнуть. И тогда он согнулся и где-то там, внизу, глотнул чистого воздуха. Выпрямился, оттолкнулся руками от борта. Надо бежать: танк горит и сейчас взорвется. Но что-то мелькнувшее перед глазами удержало его. Что это? Рисунок. Прямо перед глазами, на башне танка крест, а рядом с ним рисунок. Тот самый... Он видел его еще из окна. Теперь можно рассмотреть: кошка держит в зубах мышонка. На этот раз кошка сама угодила в ловушку. Впридачу к ней еще и котенок. Впрочем, они одинаковы. Оба танка, как близнецы. Но надо уходить. Как можно скорее.
Груздев отступил еще на шаг и не дыша побежал. Потом упал, ухватил у самой земли еще глоток воздуха и снова побежал. Он уже выскочил из дымного облака, когда сзади грохнул взрыв. Одна из кошек лопнула.
Возле дома его окружили разведчики. Впереди всех Алябьев:
— Жив! А мы к тебе. Майор Барабаш сказал, чтобы без тебя не приходили. А мы ему...
Алябьев махнул рукой:
— А тот фриц... майор. Командир танкового полка. А еще... знаешь, откуда они? Из Арденн. С запада перекинули на восток.
И вдруг взял его за руку, легонько потянул к дороге. У обочины лежит полосатый дорожный столб. Он сломан у самого корня. Как видно, подгнил и свалился от сильного толчка. К столбу прибит указатель. Алябьев читает вслух:
— Берлин — 62 километра....
Читает и смотрит на Груздева, словно и верит и не верит своим глазам.
Потом они идут к дому. Бой заметно стихает. Снаряды рокочут высоко в небе и рвутся не на поле, а в селе.
— Как у соседей?
Алябьев отвечает короткой, привычной фразой:
— Атака отбита.
Так, наверное, сообщат завтра и в сводке. Впрочем, слова могут быть другими и такими же лаконичными: «На одерских плацдармах идут бои местного значения».
29
Танки — словно близнецы. Фольварки — тоже. Обязательно огромный дом — с подвалом и мансардой. Мощеный двор. Множество каменных сараев. И обязательно — высокий кирпичный забор. Не хозяйство, а крепость.
Они похожи друг на друга. А пути к ним ведут разные.
Тот фольварк, перед которым полк отбивал танковую атаку, теперь уже далеко позади. Впрочем, далеко — понятие относительное. Для окопных солдат все, что отстоит от переднего края даже на два километра, уже довольно глубокий тыл. И это значит — далеко. И не только потому, что там уже не слышен посвист пуль и не нужно пригибаться. Дело тут в мере, которой отсчитывается расстояние. Обычно это не метры и даже не шаги. Когда начинается позиционная война, пехота меряет землю коленями, грудью, ладонями. Это называется передвигаться по-пластунски. Есть и другая мера: семиметровая перебежка и короткий бросок атаки.
Вот так они и прошли это расстояние. Два километра. Потом продвинулись еще дальше, за железнодорожное полотно. Один батальон — по счету третий — прорвался к лесу. Связь с ним почти сразу оборвалась. Но в тот момент это еще не казалось бедой, потому что батальон был на виду, а полк шел вперед.
Однако вскоре, когда немцы бросили в контратаку свежие силы, положение резко изменилось. Два батальона отошли к железнодорожному полотну и здесь закрепились. А тот, третий, так и остался в лесу, отрезанный от своих.
В полдень полк попытался пробиться к окруженному батальону. Роты поднялись дружно, но тут же снова откатились к железной дороге: на степной хребтине появились танки. На этот раз «тигры». Их было только три, медлительных, подобных гигантским черепахам. Но между ними