Сейчас начнется налет. Он будет длиться ровно минуту. Пристрелка сделана еще засветло. Груздев перекинул автомат за спину — стрелять здесь все равно нельзя. В крайнем случае — ножом. Нащупал ребристую, покрытую резиной рукоятку, передвинул под правую руку.
Минометы ухнули так стройно, что показалось, будто это один выстрел. На самом деле их девять. Девять стволов. Из каждого вылетит... Хороший расчет выпускает за минуту 25—30 мин. Груздев считает: раз, два, три... Сделано четыре залпа и еще ни одного разрыва. Но небо уже воет. Истошно, тоскливо. Теперь всей своей твердью оно давит на Груздева, и он сбивается со счета, вжимается в плотное, неподатливое дно ручья. Разрывы сливаются в один тяжелый грохот. Груздев лежит с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в землю, и все равно видит красные молнии разрывов. У него мелькает мысль: очень близко, надо было остановиться раньше. Голова наливается тяжестью и увлекает его куда-то вниз. В какое-то мгновение ему кажется, что он стоит на руках, а ногами упирается в небо... Груздев пытается лечь — по телу секанут осколки, — с силой вскидывает голову, и это возвращает ему привычные представления. Он подтягивает правую ногу, нужно во что-то упереться.
Грохот обрывается внезапно. Груздев ждет. Ровно три секунды. Мысль, как часы, четко отсчитывает: пройду-приду, пройду-приду, пройду-приду. Вскакивает и, едва касаясь земли, скользит по извилистому руслу, готовый каждое мгновение лечь, замереть, раствориться в черноте ночи.
За четвертым поворотом Груздев оступается, падает лицом в воронку. Она еще дышит едким дымом. Он отталкивается от земли руками, ловя слухом и всем своим телом каждый звук. Здесь линия окопов.
Не разгибаясь, он делает еще несколько шагов и обессиленный ложится. Теперь можно отдышаться.
Позади в разнобой трещат автоматы. У самого русла. И слева и справа. Значит, кто-то уцелел. Стрельба прокатывается по всему переднему краю. Теперь они будут палить до самого утра. Но это ему уже не помешает. Дело сделано.
Однако впереди еще один передний край, и что там — неизвестно. Пожалуй, по руслу дальше идти не следует. Им могут воспользоваться как ходом сообщения. Но они будут идти не таясь. Их можно услышать. По руслу все-таки лучше.
Груздев встает и только тут замечает, что с неба сыплет мелкий дождь. Но это к лучшему. Дождь скрадывает шорохи.
Еще два поворота позади. Он останавливается. Вокруг только ровный шум дождя.
Дно становится скользким. Оно совсем не впитывает воду. А дождь крупнее.
Оля, наверное, уже пришла. Алябьев сочиняет какую-нибудь историю. Кроме посвященных, о задании говорить никому не принято. В таких случаях нужно что-то выдумывать.
Русло стало глубже. Здесь гребень степного взлобка. Значит, где-то слева должны быть самоходки. Там ложбина. Она близко подступает к ручью. Моторы скорей всего выключены и расчеты спят. А может быть, самоходки ушли на заправку? Выпустили весь боезапас и укатили в тыл. Нет, вот одна из них заурчала. Но это далековато.
Сейчас Оля читает письмо. Пройду-приду. Пройду-приду.
Ложбина кажется бесконечной. Тут не три километра, а все пять. Так, наверное, и есть, ведь русло делает много поворотов.
Дождь гуще. Теперь Груздев идет, ничего не видя. Ориентирами служат береговые отвалы, на которые он то и дело натыкается руками. Не дождь, а ливень: холодный, зимний. И сплошным тяжелым потоком. Маскхалат затвердел, но он все-таки пропускает воду. Ватная куртка, надетая под низ, промокла насквозь. Когда он останавливается, холод тугим поясом охватывает поясницу. Пальцы ледяные. Он засовывает их в рот. Верное средство. Пальцы должны быть подвижными и сильными. Особенно на правой руке.
Фронт затих, впереди вот уже добрых полчаса ни одного выстрела. Это тревожит его. Он останавливается и по крутому склону выползает наверх.
Рассмотреть ничего нельзя. Ни света ракет, ни огоньков выстрелов. Ливень погасил все, и поле будто вымерло. Но лес теперь где-то рядом.
Груздев на животе съезжает вниз, нащупывает ногами дно. Под сапогами хлюпает вода. Посередине уже образовался ручей. Надо идти у самой стены.
Он перешагивает на правую сторону, минует еще два поворота и... ложится прямо в воду. В двух метрах от него грохочет автомат. Короткая очередь, потом длинная. Огненные трассы уносятся вдаль к лесу. Вспышки на мгновение слепят Груздева. Но он успевает заметить, что немец лежит у левого склона. Широкая, бугристая спина и мокрая каска.
Груздев слышит, как он передвинул ноги, — скрипнула кожа сапог. Решение приходит сразу. Это не мысль, а команда: в спину и под выстрелы. Но немец не торопится, он укладывается поудобнее, шуршит плащ-палаткой, наверное, подкладывает ее под бока. Наверху гомон голосов. Не очень близко. Ну, стреляй же!
Грохота Груздев не замечает, только вспышки. Он сваливается на немца. Но еще прежде нож уходит под левую лопатку. Удар и резкий поворот. Так — без стона. Если не дернуть нож, немец успеет вскрикнуть. Случалось.
Не поднимаясь, он запускает руку под плащ-палатку и шинель, нащупывает левый карман френча. Там должна быть солдатская книжка. Но ее нет. Пухлый бумажник в кармане брюк. Груздев засовывает его за пазуху, рывком становится на ноги.
В темноте он по-прежнему ничего не видит, но чувствует, что дальше русло расширяется, а берега становятся ниже. И никаких поворотов. Все правильно, иначе немец не стрелял бы.
Он пригибается, идет почти на четвереньках. Так можно быстрее лечь. Теперь будут стрелять ему в лицо. Свои.
Но они молчат. Их можно понять: экономят патроны.
Пуля вжикает у самого уха. Выстрела Груздев не заметил. Ему хочется крикнуть, но он сдерживает себя: надо подойти ближе.
Еще одна пуля. Вдоль русла. Конечно, вслепую.
Он ползет. Вода хлюпает под ним. Заметят — начнут стрелять прицельно. Только бы не попали с первой пули.
Неожиданно над головой проносится автоматная трасса. Он кричит:
— Славяне, я свой! Славяне, я свой!
До них несколько шагов.
Резко встает и идет, не разбирая дороги.
* * *
В глубине леса — землянка. Стены и потолок обшиты досками. На столе чадит парафиновая плошка.
— Как видишь, живем не тужим. Тут у этих собак какой-то пост был.
Комбат-три разглаживает усы. Крутоплечий, кряжистый, он довольно хладнокровно относится к своему положению. Приказ встречает так, как если бы находился на своем НП, где-нибудь на позиции долговременной обороны.
Уточняет:
— Значит, я веду атаку на запад... А пушек переправили много? Мабудь, понтоны поставлены.
Говорит то чисто по-русски, то на кубанский манер.
Потом они вместе смотрят документы, найденные в солдатском бумажнике. Комбат смеется:
— Та вин же фольксштурмовец! Значит, подперло Гитлеру, дальше