— Товарищ майор, взвод полковой пешей разведки по вашему приказанию выстроен. Командир взвода старший сержант Груздев.
Барабаш оглядывает строй, словно ищет кого-то. Долго всматривается в лица. Груздев чувствует на себе его взгляд и не может отвести глаз.
Потом майор отступает на шаг и смотрит на всех сразу. И снова на Груздева. Но может быть, это ему только кажется.
Луч солнца потускнел и погас. За железнодорожным полотном, в лесу, мечется, бьется в агонии автоматная трескотня.
— Слышите?
Все молчат. Ответа не требуется. Майор Барабаш отходит еще на один шаг.
— Третий батальон в окружении, связи с ним нет — рация скорей всего разбита. Между батальоном и полком — полоса шириною примерно в три километра. Нас разделяют две линии немецкой обороны. Одна повернута фронтом к нам, другая — к третьему батальону. Необходимо пройти через обе эти линии и доставить окруженным боевой приказ. Это сделает кто-то из вас. Я говорю кто-то потому, что пойдет доброволец. Пройти трудно. Нужен опыт... и все другое. В руках одного человека будет судьба целого батальона.
Он отворачивается, вслушивается в перестрелку и, может быть, дает им время для раздумий. Потом еще раз оглядывает строй. И снова Груздев чувствует на себе его взгляд.
— Кто желает выполнить это задание, выйти из строя.
Груздев делает два шага. Четко, как будто по команде, передвинулся вперед и весь взвод.
Двенадцать — в две шеренги, один перед ними.
Майор молчит. И опять глаза — в глаза. С Груздевым дольше других. Но может быть, это кажется. Нет, не кажется. Опыта у него больше, чем у других. И кроме того...
Груздев делает еще полшага:
— Разрешите мне.
Майор смотрит не на него, а на строй.
— Спасибо.
Это для всех.
— Пойдет...
Это тоже для всех.
— Пойдет... Груздев. Старший сержант Груздев.
* * *
— Ясно?
— Ясно, товарищ майор.
— Повтори.
— Немцы ожидают, что батальон будет прорываться, ведя атаку в направлении полка. Они понимают, что наступление уже выдохлось и подразделению, оторвавшемуся от своих, лучше всего отойти на общую линию обороны, то есть на железнодорожное полотно. К этому выводу толкает и то обстоятельство, что батальон, оказавшись окруженным, несколько раз пытался прорвать кольцо на востоке. В связи с этим, а также учитывая общую задачу, следует: в продолжении ночи демонстрировать наступление в прежнем направлении. Однако в 4. 00 надо сосредоточить все силы на северо-западной опушке леса. По сигналу — две серии красных ракет — нужно поднять роты, повести атаку в сторону населенного пункта и занять западную, не восточную, а западную окраину. Туда же, сделав прорыв на левом фланге, выйдет весь полк. Общее наступление будет вестись при массированной поддержке самоходной артиллерии.
Груздев передохнул и закончил:
— Сигнал о моем проходе в расположение батальона: две зеленых — красная, две зеленых — красная.
И прибавил:
— Дважды.
Майор склонился над картой:
— Уточним маршрут. Значит, идешь по ручью...
— Да, по руслу. Воды там нет. Насколько просматривается, нет. Думаю, что и дальше будет сухо.
— По карте русло тянется к самому лесу. А если оно потеряется?
— Главное, пройти здесь, а там... Там я могу и по полю. Ведь они будут обращены ко мне тылом.
— Да, главное здесь. Окопчики у них довольно густо. Но мы сделаем вот что: дадим по ним из минометов. Возле русла. Под шум и проскочишь, сразу после налета.
Майор встал:
— Если в 24.00 не будет сигнала, пойдет Алябьев. Это тебе для сведения. Может быть, где-то там встретитесь. Отправишься через час тридцать минут.
* * *
Приспособив на колене планшет, он положил лист бумаги. По временам поднимал голову, спрашивал:
— Не видно?
Алябьев из темноты говорил:
— Нет. Пиши. Я все время слежу за дорогой. Скажу.
Он поправлял фитиль коптилки-гильзы. И писал:
«Оля, ты совсем близко, но и сегодня мы, наверное, не встретимся. У нас с тобой нет своего времени. Своего... Помнишь, что говорил Шура? Когда начинается война, все личное отдается общему делу. В сущности это для людей не ново: отдавать. И не только на войне. Не мы это придумали. Оно пришло к нам из прошлого и рождалось годами. Вначале в узком кругу, в семье. Родители всегда отдают своим детям все, что у них есть. Отдают щедро, не задумываясь. И особенно матери. Это естественный процесс. У нас он уже давно перешагнул рамки семьи. У многих. У большинства.
Мы приходим на землю детьми. Но сразу же, как только начинаем самостоятельную жизнь, принимаем на себя обязанности, которые очень похожи на материнские и отцовские. У нас с тобою нет детей. Но по отношению к людям, которые будут после нас, мы уже родители.
Оля... Ты прости меня за длинные рассуждения. Но ведь они про нас. Про тебя и про меня. Когда понимаешь это, знаешь, куда и зачем идешь, тогда тебе ничего не страшно.
Родная моя... Как мне не хватает твоих глаз! Милых. Моих-моих! Но скоро мы встретимся. Теперь совсем скоро. Я пройду... И приду к тебе. Скоро-скоро».
— Не видно?
— Не видно.
— Мне пора. Ты возьмешь это письмо и отдашь ей.
31
Он лежит на дне тесного русла, умеряя дыхание, и слышит, как бьется его сердце: тук-тук-тук... Громко, слишком громко. Приподнимает голову, смотрит вверх. Черное небо начинается у верхней кромки крутых отвалов. Встань, подними руку и упрешься пальцами в его твердь. Почему-то оно кажется плотным, таким же, как вылизанное водой и ветрами дно высохшего ручья. Наверное, потому, что низкое и черное.
Но это ему и надо — черное. Зато бурьян... Не успел прикоснуться — шорох, почти щелчок. И тогда нужно лежать и слушать. А ведь земля мокрая, и старый бурьян влажный. Отчего же он так шелестит? Все дело в том, что напряжен слух.
Груздев мягко передвигает вперед правую руку, потом левую ногу. Руку-ногу, руку-ногу... В такт в ушах звучат слова: пройду-приду, пройду-приду...
Позади, на железнодорожном полотне, тихо. Из глубины поля глухо доносятся голоса. Слов не разобрать. Но они немецкие. Тут ошибиться нельзя. Разговаривают двое. До них не больше тридцати метров. Да, не больше. Дальше ползти не следует. Батальонная мина поражает как раз на тридцать.
Над полем дохнул ветер, прошелестел в жухлых травах и