В первый раз я столкнулся с Мариян у господина Х., этнографа [53]. Как-то вечером я беседовал с господином Х. в тесной комнатке выделенного ему на одинокую холостяцкую жизнь ведомственного жилья: сидели на полу, застеленном вместо нормальных татами тонкими покрышками, какие служат обычно для облицовки тех же матов; вдруг за окном раздался короткий высокий свист: «Фью-ить», и сквозь узкую щель слегка приотворившегося окна (после десятка лет в Южных морях Х. абсолютно свыкся с местной жарой и теперь, что утром, что вечером, держит окна закрытыми – ему холодно) донесся молодой женский голос: «К вам можно?» «Ого, – удивленно подумал я, – а уважаемый господин ученый, оказывается, не так прост». Между тем дверь отворилась, и я удивился снова, поскольку увидел не уроженку внутренних территорий, а статную островитянку.
– Мой учитель палауского, – представил ее господин Х. Нынче он занимался тем, что собирал известные обитателям Палау старинные песенные сказания, а затем переводил их, и эта женщина, Мариян, приходила трижды в неделю, по условленным дням, чтобы помогать ему в работе. В тот вечер, не смущаясь моим присутствием, они тоже незамедлительно приступили к занятиям.
Палауский собственной письменности не имеет. Все сказания, которые удавалось вызнать у старожилов разных островов, Х. записывал при помощи латинского алфавита. Мариян первым делом просматривала сделанные им записи и исправляла допущенные при передаче палауского языка ошибки. А потом, сидя возле погруженного в перевод ученого, отвечала на возникающие у него временами вопросы.
Когда я восхитился познаниями Мариян – «Надо же, ты и английский тоже знаешь?» – Х. поглядел на нее и с улыбкой сказал:
– Разумеется, и притом хорошо! На большой земле, в одной из женских школ столицы языку обучалась.
Мариян, как будто слегка смутившись, приоткрыла полные губы в улыбке, но ничего на слова ученого не возразила.
После я расспросил Х. подробнее, и тот рассказал, что она два или три года провела в одной из токийских женских школ (правда, курс обучения не завершила).
– Но английский она и так, безо всякой школы, знала, ее отец научил, – добавил Х. – Строго говоря, он ей не родной отец, а приемный. Ее, видишь ли, удочерил Уильям Гиббон!
Фамилия вызвала в моей памяти лишь один образ – автора увесистой «Истории упадка и разрушения Римской империи» [54]. Однако, вникнув в слова собеседника, я осознал, что речь идет об одном из представителей местной интеллигенции, метисе (наполовину англичанине, наполовину туземце), пользовавшемся на островах определенной известностью: когда в период немецкого господства сюда приезжал профессор Кремер [55], этот самый Гиббон, говорят, всюду сопровождал его как переводчик. Правда, переводить на немецкий Гиббон не мог: рассказывают, что все вопросы с Кремером он решал посредством английского; но стоило ли удивляться, что приемная дочь такого человека тоже могла изъясняться на английском языке?
По какой-то причине – должно быть, из-за чудаковатого характера, не иначе – мне никак не удавалось завязать дружеские отношения с коллегами из палауского отдела Управления, и единственным, кого я мог называть приятелем, оставался уважаемый Х. Но к нему я наведывался часто, поэтому не успел заметить, как самым естественным образом сблизился и с Мариян.
Мариян называла Х. дядей. Ибо знала его с тех пор, когда была еще девочкой. Иногда, желая устроить дядюшке угощение, она приносила из дома собственноручно приготовленные блюда палауской кухни. И каждый раз, когда это случалось, меня приглашали присоединиться к трапезе. Именно благодаря Мариян мне впервые довелось попробовать завернутые на манер тимаки колобки из тапиоки, которые называются биллум, или сласти под названием «титимель».
Как-то раз нам с Х. случилось проходить неподалеку от дома Мариян – и мы заглянули к ней. Жилье Мариян ничем не отличалось от жилья прочих островитян; пол в нем почти везде был набран из стволиков бамбука, лишь в одном месте их заменяли доски. Когда мы без лишних церемоний зашли внутрь, то увидели, что на дощатом пятачке стоит небольшой стол, а на нем лежат книги. Я взял их в руках: одна оказалась сборником избранной английской лирики с комментариями Куриягавы Хакусона [56], другая – «Женитьбой Лоти» из коллекции «Иванами бунко» [57]. На спускающихся из-под крыши полках теснились плетенные из пальмовых листьев корзины, с растянутых по дому веревок беспорядочно свешивались немудреные одеяния (островитяне одежду не складывают и не прибирают, а небрежно вешают куда-нибудь, словно на просушку), из-под бамбукового пола доносилось куриное квохтанье. В углу, неопрятно развалившись, лежала женщина, вероятно, родственница Мариян; когда мы зашли, она бросила в нашу сторону полный недоверия взгляд, но затем просто отвернулась, перекатившись на другой бок. Посреди подобной обстановки имена Куриягавы Хакусона и Пьера Лоти производили очень странное впечатление. В тот момент я ощутил, кажется, даже некоторую жалость. Но вот что было ее причиной, – пожалел ли я книги или посочувствовал Мариян, – мне и самому было не совсем понятно.
Отмечу, что по поводу этого романа, «Женитьба Лоти», Мариян позволяла себе выражать неудовольствие. Она была разочарована, поскольку «в действительности в Южных морях всё совсем не так».
– История давняя, да к тому же про Полинезию, так что я могу чего-то и не знать, но всё равно абсолютно ясно, что такого попросту не могло быть!
В углу постройки я заметил ящик, похожий на те, в какие пакуют мандарины: он, судя по всему, до отказа был забит самыми