— Это… это кто? — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым от неиспользования и страха.
— Выживший, — ответил я так же тихо. — И явно не из офисных хлюпиков. Слышал, как он… как он работал?
Мишка кивнул, сглотнув. — Сломал что-то тому… тому чему-то. Наверняка. И ушёл. Не стал шариться.
Это было одновременно и обнадёживающе, и пугающе. Значит, мы не одни. Значит, есть те, кто не прячется, а бьётся. И выигрывает. Но этот человек… он шёл мимо. Не искал других. Не звал на помощь. Он шёл по своим делам. В одиночку. Что это за человек, который в первый день апокалипсиса в одиночку и с такой яростью чистит этажи?
— Как ты? — спросил я, отодвигаясь от двери и подходя к нему.
— Рука… дерёт, как будто её на медленном огне жарят, — скривился он. — Но в голове прояснилось. И вроде не тошнит. Ты?
— Я… — я замялся, проводя ладонью по груди, где сидел тот самый холодный узел. — По-другому. Не так, как ты. Система… она мне что-то дала. Позже расскажу. Сейчас не до того.
Я подошёл к маленькому окошку в стене медкабинета. Оно выходило не на улицу, а в узкий световой колодец между зданиями. Но по тому, как глубокий синий вечерний мрак глядел в грязное стекло, было ясно: день кончился. Посмотрел на часы — старые, круглые, механические, висящие на стене над дверью. Стрелки показывали 11:20.
— Вечер, — констатировал я. — Одиннадцать вечера. Мы проторчали тут… бог знает сколько. Сутки на нервахе и драках.
Желудок, словно услышав мои мысли, издал тихий, но отчётливый урчащий звук. Пустой, болезненный спазм прошёл под рёбрами. И тут же ответный звук донёсся от Мишки.
Мы переглянулись. Во всём этом кошмаре, среди систем, уровней, тварей и таинственных выживших, на первый план вылезла самая простая, биологическая и неотложная правда.
— Жрать, — хрипло сказал Мишка, и в его глазах читалась не паника, а уже знакомая, вымученная решимость. — Если не пожрём, Колян, мы просто сдохнем тихо тут, и всё. Рука срастётся, а мы — нет.
Он был прав. Водой из-под крана и обезболивающим сыт не будешь. Наши тела, даже подстёгнутые странной системой, требовали топлива. А топливо было там, за дверью. В опустевших офисах, в разгромленных кухнях, в автоматах с закусками.
— Значит, идём, — я взял со стола свой нож. Он лежал там, где я его оставил, тускло поблёскивая в сумерках. — Осторожно. Быстро. Ищем не консервы в три горла, а что попало. Шоколадки, печенье, чипсы. Всё, что даст калории. И воду, если найдём.
Мишка кивнул, пытаясь встать. Я помог ему. Он опёрся на меня здоровым плечом, его лицо побелело от боли при движении, но он стиснул зубы.
Мы стояли у двери, слушая тишину. Там, за деревом, лежал этаж, где только что закончилась чужая битва. И где теперь нам предстояло начать свою — тихую, ползучую охоту за крохами, которые должны были не дать нам умереть голодной смертью в медкабинете посреди конца света.
Я медленно, чтобы не скрипеть, отодвинул засов и приоткрыл дверь. Коридор встретил нас той же гробовой тишиной и тем же больничным светом аварийных ламп. И… запахом. Новым, свежим. Резким, железным, с оттенком чего-то гнилостно-сладкого, что уже стало привычным, но теперь было гораздо концентрированнее.
Мы высунулись.
В десяти метрах от нашей двери, посреди коврового покрытия, лежало оно.
Не просто труп. А то, что от него осталось после встречи с тем самым басистым человеком. Это был один из тех… зомби. Мужчина в лохмотьях офисной рубашки и брюк. Но его голова… Его голова больше не напоминала голову. Она была превращена в бесформенную, тёмно-красную и чёрную кашу, смешанную с осколками кости и клочьями волос. Видно было, что били не один раз. Били с яростью, с размахом, чем-то очень тяжёлым и твёрдым. Края "каши" были неровными, рваными — ударная сила была чудовищной. Тело лежало в неестественной позе, одна рука была вывернута, явно сломана ещё до того, как ему разнесли череп.
Мы стояли, вглядываясь в этот свежий памятник жестокости. Мишка сглотнул слюну, и звук был громким в тишине.
— Он… он его не просто убил, — прошептал он. — Он его… стёр.
— Не нашёл лучшего слова, — хрипло согласился я. — Значит, наш сосед не церемонится. И у него есть чем не церемониться.
Это заставило нас двигаться быстрее, но и тише. Мы шли, прижимаясь к стенам, обходя лужи засохшей крови и обломки мебели, которых здесь, на четвёртом, было меньше, чем выше. Этаж казался почти нетронутым, если не считать этого свежего "натюрморта" и распахнутых настежь дверей некоторых офисов.
Искали мы методом "в открытое и нюхаем". Заглядывали в комнаты: бухгалтерия (пахнет бумагой и страхом, бесполезно), переговорка (пусто), кабинет начальника отдела (дорогая мебель, бар, но в мини-холодильнике — только дорогой коньяк и тоник). Желудки наши сжимались от нетерпения и слабости.
И вот, в конце коридора, упирающегося в зону отдыха, мы его нашли. Небольшой буфет для сотрудников. Столики, стулья, микроволновка на стене. И — самое главное — большой стеклянный холодильник-витрина, а рядом с ним такой же стеклянный автомат с закусками и шоколадками.
Холодильник был пуст. Его дверца висела на одной петле, внутри — только лужица растаявшей воды и упаковка от чего-то. Но автомат… Автомат был цел. За его толстым стеклом, будто дразнясь, лежали шоколадные батончики, пачки чипсов, орешки, печенье. И полки с банками газировки и водой.
— Джекпот, — выдохнул Мишка, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не боль и не страх, а чистая, детская жадность.
Проблема была в стекле. Оно было прочным, ударопрочным. Мишка ткнул в него ножом — только скрежет. Я огляделся, нашёл тяжёлый металлический стул. Взял его за спинку, замахнулся… и остановился.
Сила. Она пришла не откуда-то сверху, а изнутри, из того самого холодного узла в груди. Мускулы налились не болью, а упругой, готовой к действию плотностью. Я замахнулся не так, как замахивался бы вчера. Резче. Энергичнее. Без лишнего напряжения.
Стул со свистом рассек воздух и БА-АХ! врезался в стекло. Оно не разбилось вдребезги, а покрылось густой паутиной трещин от мощного удара в центр. Ещё один удар — и оно рухнуло внутрь, рассыпавшись крупными, острыми кусками.
— Опа, — буркнул Мишка, смотря на мою работу. — Разошёлся, Колян. Сон пошёл впрок, что ли?
Я и сам удивился. Да, адреналин. Да, голод — лучшая приправа. Но это было… по-другому. Чётче. Я даже успел заметить, как одна из камер наблюдения в углу, её красный огонёк, на миг моргнул