Я схватил ее ласковые руки и крепко сжал их, глядя на нее, облаченную в белое и застывшую на коленях подобно мраморной статуе какой-нибудь юной святой молитвенницы.
– Быть по сему! – проговорил я хриплым, суровым голосом. – Да, это лучшее из всех возможных приготовлений! Никому не известно, что может случиться завтра; мы не можем сказать, что нас ожидает – жизнь или смерть, поэтому самое мудрое – готовиться и к тому, и к другому, вознося словами покаяния и молитвы! Ваш возвышенный порыв меня восхищает, дорогая! Во что бы то ни стало отправляйтесь в монастырь! Я приеду и разыщу вас, как только возмущение и обиды нашего друга Феррари сойдут на нет, сменившись тихой покорностью року. О да, ступайте в монастырь и там, среди добрых и благочестивых монахинь, возносите мольбы за себя, а также… за меня и за упокой души вашего умершего мужа! Бесхитростные, искренние слова, произнесенные такими чистыми устами, как ваши, полетят в небеса, как стрелы! А что касается молодого Гвидо… Не беспокойтесь; обещаю, он больше не станет вам докучать!
– Ах, вы его не знаете! – пролепетала Нина, осыпая поцелуями мои руки, по-прежнему крепко сжимавшие ее запястья. – Боюсь, он доставит вам еще много хлопот.
– Во всяком случае, у меня найдутся средства заставить его замолчать, – сказал я, отпуская Нину и глядя на нее, поднявшуюся с колен, застывшую передо мной, такую гибкую и нежную, словно белый ирис, что колышется на ветру. – Ведь вы никогда не подавали Гвидо ложных надежд, а следовательно, и сетовать ему не на что.
– Верно! – поддакнула она с готовностью и невозмутимой улыбкой. – Но я такое нервное существо! Вечно воображаю заранее страшные бедствия, которых потом не случается. Итак, Чезаре, когда вы хотите, чтобы я удалилась в монастырь?
Я безразлично пожал плечами и процедил с равнодушным видом:
– Ваша покорность моей воле в некоторой мере очаровательна и чрезвычайно мне льстит, но я вам не господин – по крайней мере, в настоящее время! Выбирайте время сами и устраивайте ваш отъезд по личному усмотрению.
– Тогда, – решилась графиня, – я уеду сегодня же. И чем скорее, тем лучше, потому что чутье мне подсказывает: Гвидо нас разыграет, вернувшись раньше, чем мы ожидаем. Да, отправляюсь в дорогу немедленно.
– В таком случае не стану мешать вашим приготовлениям, – произнес я с церемонной учтивостью и поднялся, собираясь уйти. – Позвольте еще раз заверить: я полностью одобряю ваш выбор. Если вы сообщите настоятельнице монастыря, что я ваш обрученный жених, – смею надеяться, мне позволят приехать и увидеться с вами?
– Ну конечно! – ответила Нина. – Монахини очень добры, для меня они сделают все что угодно. Вообще, этот орден посвятил себя беспрестанным молитвенным бдениям, и правила там достаточно строги – но только не в отношении бывших воспитанниц, а я к тому же была всеобщей любимицей.
– Это естественно! – отозвался я. – Скажите, и вы тоже присоединитесь к их молитвенным бдениям?
– О да!
– Нужно обладать такой незапятнанной душой, как у вас, – произнес я с ироничной усмешкой, которой она не заметила, – чтобы молиться перед лицом всезнающего Господа, не сгорая от угрызений совести! Завидую вашему счастью. Лично я бы не смог… Но вы, вероятно, куда ближе к ангелам, чем мы думаем. Обещаете молиться за мою душу?
Она подняла на меня взгляд, проникнутый благочестивой нежностью. – Непременно буду!
– Благодарю вас! – проговорил я, с трудом подавив в себе горькое презрение и отвращение к жалкой лицемерке. – Благодарю вас от всего сердца, от всей души! Addio!
Нина подошла, или, точнее, подплыла ко мне в своих развевающихся белых одеждах, окутанная золотым ореолом волос, переливавшихся отблесками жаркого пламени и зимних солнечных лучей, проникавших в окно. Графиня подняла на меня чарующий взгляд, полный колдовского томления, и надула алые губки.
– Ни одного поцелуя перед уходом? – только и сказала она.
Глава 21
На какой-то миг самообладание покинуло меня. Теперь я почти не помню, что тогда делал. Знаю только, что сжал ее в объятиях с чуть ли не дикарской грубостью, что страстно целовал эту женщину в губы, шею и лоб и что в пылу наших ласк меня настигла внезапная мысль о том, сколько же в ней вмещается зла, и я отпустил свою Нину так резко, что ей пришлось ухватиться за мягкую спинку кресла, только бы не упасть. Ее дыхание участилось и сбилось от возбуждения, щеки горели румянцем. Вид у нее был ошеломленный, но уж точно не возмущенный. О нет, она не сердилась – а вот сам я был страшно раздосадован тем, что выказал себя таким безрассудным глупцом.
– Простите меня, – пробормотал я. – Забылся. Не стоило…
Еле заметная улыбка тронула уголки ее губ.
– Вы безоговорочно прощены! – произнесла графиня грудным низким голосом. – Вам не за что извиняться.
Улыбка сделалась еще шире – и вдруг Нина разразилась звонким смехом, нежным, как серебристый перелив колокольчика. От этого звука меня будто громом ударило. Разве не точно такой же смех пронзил меня, будто острый нож, в ту ночь, когда я стал свидетелем их любовного воркования с Гвидо в тени аллеи? Не эта ли жестокая насмешка едва не отняла у меня рассудок? Не в силах сдерживаться, я бросился на графиню – она тут же перестала смеяться и в изумлении уставилась на меня широко распахнутыми глазами.
– Послушайте! – промолвил я раздраженным, почти свирепым тоном. – Больше не смейтесь так! Это действует мне на нервы, это ранит меня! Я скажу вам почему. Когда-то давно, в юности, мне нравилась одна женщина. Она ничем не походила на вас – о нет, это было лживое создание! Лживое до глубины души, в каждом своем слове. Вы понимаете, о чем я? Между вами нет никакого сходства, ну ровно никакого! Эта дрянь посмеялась надо мной, растоптала мою жизнь и отравила ее, разбила мне сердце! Теперь все в прошлом, я совершенно о ней не думаю, и только ваш смех вдруг вызвал горестные воспоминания… Ах! – Я взял ее за руки, начал их целовать. – Я поведал вам о своей юношеской глупости – забудьте все и простите меня! Однако вам пора готовиться к отъезду, не правда ли? Если понадоблюсь, только дайте мне знать – вам известно, куда послать за мной. Прощайте же! И да пребудет с вами покой чистой совести!
С этими словами я возложил пылающую огнем ладонь прямо на густую копну ее золотистых волос. Нина сочла этот мой жест