Иногда я убегал от городской суеты и забредал на кладбище. Там я подолгу стоял, задумчиво разглядывая свежевскопанный дерн над могилой Гвидо Феррари. Ни плита, ни даже камень пока еще не отмечали нужного места, но найти его было нетрудно: оно находилось недалеко от фамильного склепа Романи, не более чем в паре ярдов от железной решетки, преграждавшей вход в роковую мрачную усыпальницу. Это место вызывало у меня мрачное восхищение, и я не раз подходил к отверстию потайного лаза, проделанного разбойниками, чтобы убедиться, что там все в порядке. Все выглядело в точности так, как я помнил, разве что кустарник стал гуще, а бурьян и колючки разрослись сильнее, закрывая вход от постороннего взгляда и, вероятно, сделав его еще более непроходимым. По счастливой случайности мне удалось завладеть ключом от склепа. Я знал, что для семейных захоронений такого рода всегда делают два ключа: один из них хранится у смотрителя кладбища, другой находится у человека, которому принадлежит усыпальница, и вот этот-то другой мне удалось раздобыть.
Как-то раз, уединившись на некоторое время в своей же библиотеке на вилле, я припомнил, что в верхнем ящике старого дубового секретера, который там стоял, всегда лежали ключи от дверей подвалов и комнат в доме. Я проверил и обнаружил, что они по-прежнему обретаются там же. К каждому из них была прикреплена бирка с надписью, указывающей на их предназначение, и я в нетерпении перебрал их все. Не найдя искомого сразу, я уже собирался задвинуть ящик, когда заметил большой ржавый железный ключ, завалившийся в дальний угол, поспешил его вытащить и, к своему удовлетворению, прочитал на ярлычке: «Усыпальница». Я немедленно завладел находкой, радуясь, что приобрел столь полезный и необходимый предмет, понимая, что вскоре он мне непременно понадобится. В этот праздничный сезон кладбище было совершенно пустынным – никто не приходил, чтобы возложить венки или священные реликвии на места последнего упокоения своих близких. Кто же думает о мертвых в разгар карнавала? Во время моих частых прогулок туда я всегда был один, так что мог бы в любой момент открыть свой склеп и спуститься в него незамеченным, однако не делал этого, довольствуясь тем, что иногда поворачивал ключ в замке и убеждался, что он исправен.
Возвращаясь после одной из таких прогулок теплым вечером в конце недели, предшествовавшей моей свадьбе, я направился к пирсу, где живописная группа моряков и девушек исполняла один из тех фантастических, грациозных национальных танцев, в которых страстные движения и выразительная жестикуляция играют главную смысловую роль. Их шаги направлялись и сопровождались звучным бряцанием полнозвучной гитары и ритмичным позвякиванием тамбурина. Их красивые оживленные лица, блестящие глаза и смеющиеся губы, веселые разноцветные костюмы, блеск бус на смуглых шеях девушек, красные шапочки, лихо сидящие на густых черных кудрях рыбаков, – все это создавало картину, полную света и жизни, ярко прописанную на фоне февральского неба и моря с их бледно-серыми и янтарными оттенками, в то время как над их головами сурово хмурились темные стены средневекового замка Кастель-Нуово.
Это была одна из тех сценок, которые с удовольствием изобразил бы на полотне английский художник Люк Филдс – единственный человек наших дней, который, хотя и родился в земле непроницаемых туманов и обремененных дождями туч, сумел, несмотря на такую ошибку природы, хотя бы отчасти наделить свою кисть неистощимым богатством и сиянием знойных красок Италии. Со смутным чувством удовольствия наблюдал я за танцем, что был исполнен такой гармонии и тонкости ритма. Молодой человек, бренчавший на гитаре, время от времени разражался песней на диалекте, слова которой вписывались в музыку танца столь же точно, как розовый бутон – в чашелистик. Я не мог разобрать всех слов, что звучали, но припев был один и тот же, и парень придавал ему самые разнообразные интонации и оттенки, от мрачных до веселых, от умоляющих до патетических.
«Che bella cosa è de morire acciso,
Inanze a la porta de la Inamorata!»[72] —
что буквально означает: «Как прекрасно быть заколотым и пасть у дверей своей возлюбленной!»
Какая чушь и бессмыслица, думал я едва ли не со злостью, одни лишь глупые сантименты. Но все же не мог удержаться от улыбки, глядя на этого звонкоголосого босоногого оборванца. Казалось, ему доставляло огромное удовольствие вновь и вновь повторять строки припева; парень закатывал черные глаза с выражением страстной истомы, испуская вздохи, которые с трогательной искренностью звучали в такт его музыке. Конечно, он попросту следовал манере всех неаполитанцев, когда не просто пел, а именно исполнял свою песню; все они выступают исключительно так, хоть что с ними делай. Но у этого парня была особая озорная привычка замолкать на миг и выкрикивать жалобно: «Ах!», прежде чем добавить: «Как прекрасно…» – и так далее, что придавало остроту и пикантность его абсурдным куплетам. Очевидно, тот еще выжига – это было буквально написано у него на лбу; без сомнения, один из самых отъявленных молодых бездельников, игравших на пирсе. Притом на его красивом чумазом лице и нечесаных волосах лежала печать какого-то очарования, и я наблюдал за ним с интересом, радуясь возможности отвлечься на несколько минут от утомительной внутренней работы своих невеселых мыслей. Со временем, размышлял я, этот самый парень научится петь свою песенку о «возлюбленной» в более строгой тональности и, возможно, поймет, что лучше уж не самому быть убитым, а прикончить ее! В Неаполе подобный сценарий выглядел более чем вероятным. Мало-помалу танец прекратился, и я узнал в одном из запыхавшихся смеющихся моряков своего старого знакомого Андреа Лузиани, на чьем бриге когда-то приплыл в Палермо. Эта нежданная встреча избавила меня от затруднения, над решением которого я ломал голову в течение нескольких дней. Как только небольшая компания частично рассеялась, я подошел к нему и тронул за плечо. Он вздрогнул, удивленно оглянулся и, судя по всему, не признал меня. Тут я вспомнил, что при нашем знакомстве еще не носил бороды и темных очков. Я назвал свое имя; лицо капитана просияло в улыбке.
– Ah! buon giorno, eccellenza![73]